— Просто в их картине мира всё разложено по-другому, — тихо продолжила Наталья Игоревна. — Есть те, кто распоряжается, и есть те, кем распоряжаются. И они почему-то уверены, что относятся к первым.
Электрический чайник вскипел и резко щёлкнул, отключаясь. Наталья Игоревна достала две кружки, налила чай и одну поставила ближе к дочери. Валерия обхватила её ладонями. Кружка была старая, тёплая, с маленьким сколом у края. Когда-то Андрей Васильевич привёз её из Одессы, ещё лет десять назад, после одного из рейсов. С того дня эта кружка стала маминой любимой.
Наталья Игоревна долго смотрела на пар над чашкой, потом вдруг сказала:
— Я позвоню отцу.
Валерия вскинула глаза. Мать никогда не жаловалась мужу. Вообще никогда. За все годы его долгих отлучек, рейсов, командировок, тяжёлой работы она ни разу не позволила себе сказать, что ей трудно, что она устала, что не справляется. А сейчас стояла посреди кухни с телефоном в руке, и лицо у неё было незнакомым. В нём проступила такая усталость, глубокая и давняя, будто она годами держала её внутри, а теперь сил больше не осталось.
— Мам, не надо, — тихо попросила Валерия. — Он же далеко. Чем он поможет?
— Я хочу только услышать его, — ответила Наталья Игоревна.
Она вышла из кухни и прикрыла за собой дверь спальни.
Валерия осталась одна. Она сделала глоток чая, но почти не почувствовала вкуса. Мысли липли одна к другой, тяжёлые, тягучие, как густой мёд. Максим. Его мать. Та проклятая брошь. Девяносто девять тысяч гривен. Спустя минуту из спальни донёсся приглушённый голос Натальи Игоревны. Валерия невольно поднялась, подошла к двери и остановилась рядом, почти не дыша.
— …я понимаю, что ты занят, Андрей, — говорила мать негромко. — Но нашу девочку очень обидели. Очень. Я не хотела тебя тревожить, правда… Нет, я не плачу. Нет, не нужно приезжать, я просто хотела, чтобы ты знал.
Валерия прислонилась лбом к холодной дверной панели. Отец. Андрей Васильевич. Человек, которого она видела гораздо реже, чем ей хотелось. Он никогда не кричал, не размахивал руками, не доказывал силой голоса. Но у него был такой взгляд, что взрослые, уверенные в себе люди начинали мяться и отводить глаза. Валерия не слышала, что он отвечает матери. Зато знала одно: если папа произнёс «не надо приезжать», это вовсе не означало, что он действительно останется там, где был.
Минут через десять Наталья Игоревна вышла. Глаза у неё покраснели, но слёз уже не было. Она вернулась к столу, взяла свою кружку и отпила остывающий чай.
— Он сказал, чтобы мы не волновались, — сообщила она ровным голосом.
— И только?
— Только.
Валерия не поверила ни на секунду. Она слишком хорошо знала отца. Его «не волнуйтесь» всегда звучало как тишина перед грозой. Так он говорил, когда соседский пёс передушил их кур, а через час Андрей Васильевич вернулся от хозяина собаки с полной компенсацией. Так он говорил, когда у Валерии в школе случился неприятный конфликт с преподавателем, а на следующий день тот самый преподаватель при всём классе принёс ей извинения.
— Мам, что он сказал на самом деле? — спросила Валерия.
Наталья Игоревна лишь отрицательно качнула головой и ушла в ванную. А Валерия осталась сидеть на кухне перед кружкой холодного чая. Мысли не отпускали её до рассвета.
Утро выдалось серым, низким, мокрым. Валерия проснулась от резкого звонка в дверь. Сонная, в халате, она прошла в прихожую и посмотрела в глазок. На площадке стоял Максим.
Выглядел он так, будто ночь провёл не в кровати, а где-то на вокзальной скамейке. Рубашка помята, глаза красные, на щеках тёмная щетина. В руках — букет белых роз, перетянутый лентой.
Валерия открыла дверь, но внутрь его не пустила. Осталась стоять на пороге, сложив руки на груди.
— Зачем пришёл?
— Валерия, нам нужно поговорить, — быстро сказал он. — Я понимаю, что всё испортил. Я должен был вмешаться сразу. Должен был оплатить счёт, не слушая мать. Я правда всё понял.
— Понял? — Валерия смотрела на него и с удивлением замечала, что внутри почти пусто. Не злость, не боль — только изнеможение. — Ты понял, что твоя мать бросила мою маму в ресторане с суммой, которую она не могла заплатить? Ты понял, что это было сделано специально, чтобы нас растоптать?
— Да. Я знаю. И хочу исправить. Я оплачу всё. Я сам…
— Не оплатишь, — перебила она. — Или ты забыл, что сказала Жанна Леонидовна? «Заплатишь хоть гривну — ты мне не сын». Ну что, Максим? Ты готов перестать быть сыном? Готов?
Он не ответил. И это молчание оказалось красноречивее любой исповеди.
Валерия медленно кивнула, словно получила окончательное подтверждение, и потянула дверь на себя.
— Подожди! — Максим выставил ладонь, удерживая дверь. — Я люблю тебя. Я не хочу потерять тебя.
— А я не хочу потерять себя, — тихо сказала Валерия. — Уходи, Максим. Подумай наконец, что ты делаешь. И рядом с кем ты остаёшься.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось так сильно, будто застряло где-то в горле. Ей хотелось распахнуть дверь, выбежать за ним, прижаться к нему, поверить, что всё ещё можно вернуть. Но она не двинулась. Потому что слишком ясно понимала: если сейчас уступит, так будет всегда. Всю жизнь она будет после его матери. Второй. Запасной. Терпящей.
А в это же утро, в закрытом коттеджном посёлке за городом, куда от центра нужно было ехать минут сорок, в большом доме за высоким кирпичным забором уже накрывали завтрак. В гостиной-столовой, залитой тусклым утренним светом, Жанна Леонидовна сидела в шёлковом халате и неспешно пила кофе из тонкой фарфоровой чашки. Виктор Павлович листал новости на планшете и без особого интереса ковырял вилкой омлет.
— Как думаешь, они уже приползли? — поинтересовалась Жанна Леонидовна, поднося чашку к губам.
— Кто именно?
— Эта девица и её мамаша. Наверняка уже позвонили Максиму и начали извиняться.
— Возможно, — Виктор Павлович равнодушно повёл плечом. — Если ещё не позвонили, скоро сообразят. Почти сто тысяч гривен — не та сумма, которую можно просто забыть.
— Девяносто девять, — уточнила Жанна Леонидовна с удовольствием. — Я специально попросила дегустационное меню и шампанское. А потом ещё чаевые добавила, чтобы цифра вышла неровная. Понимаешь, такие суммы особенно раздражают. Не круглая, неприятная. Она цепляется за мозг. Они теперь будут помнить её всю жизнь.
Виктор Павлович усмехнулся и положил планшет на стол.
— Ты всё-таки жестокая, Жанна.
— Я мать, которая думает о сыне, — резко отрезала она. — Максим не станет жить с девчонкой, которая мечтает только закрепиться в Киеве. Эта Валерия — приезжая простушка, Витя. Ты на её мать посмотри. Учительница! Ну что такая семья может дать нашему мальчику?
— По-моему, держалась она достойно, — заметил Виктор Павлович.
— Достойно? — Жанна Леонидовна презрительно фыркнула. — Да она чуть не рассыпалась, когда ей принесли счёт. Я видела её лицо. Серое, как старый бетон.
Они оба рассмеялись. Жанна Леонидовна долила себе кофе и добавила сливки — ровно три капли, как привыкла. Виктор Павлович снова уткнулся в новости. За широкими окнами ветер гонял по двору сухие листья. Садовник, которого они держали на неполной занятости, в этот день не явился, и газон уже казался чуть неухоженным, что раздражало хозяйку почти физически.
И тут в прихожей прозвенел внутренний телефон — линия, связывающая дом с охраной у въезда. Жанна Леонидовна недовольно сморщилась. Она терпеть не могла, когда её утренний кофе прерывали.
— Что ещё? — бросила она, снимая трубку.
— Жанна Леонидовна, — голос охранника звучал не слишком уверенно, — к вам посетитель. Мужчина. Говорит, по семейному вопросу.
— Какой ещё мужчина? — она нахмурилась. — Мы никого не ждём. Отправьте его обратно.
— Он назвался Сотниковым. Сказал, что ему нужен Виктор Павлович.
Жанна Леонидовна прикрыла трубку ладонью и обернулась к мужу.
— Витя, ты ждёшь какого-то Сотникова?
Виктор Павлович поднял взгляд. На его лице на мгновение мелькнуло беспокойство, но он тут же спрятал его за привычной невозмутимостью.
— Сотников? Не помню такого. Может, из налоговой? Или кто-то по аренде?
— Пусть объяснит, зачем приехал, — приказала Жанна охраннику.
На линии повисла пауза. Затем охранник снова заговорил:
— Он говорит, что хочет поговорить по-родственному. И ещё сказал, что час назад купил бизнес-центр «Панорама».
Жанна Леонидовна застыла с трубкой в руке.
Бизнес-центр «Панорама» был именно тем зданием, где располагались её салоны красоты. Два этажа, дорогой ремонт, клиентская база, вывески, кабинеты, мастера. Она арендовала эти помещения уже шесть лет и знала: здание оформлено на закрытый инвестиционный фонд. Любая смена собственника означала проблемы. А внезапная — тем более.
— Пропустите, — сказала она после короткой паузы и положила трубку.
Потом медленно повернулась к мужу. Впервые за всё утро в её глазах появился не гнев и не насмешка, а настоящая тревога.
— Витя, мне это совсем не нравится.
— Спокойно, — Виктор Павлович поднялся и машинально поправил домашний пиджак. — Сейчас разберёмся, что это за родственник объявился.
Они перешли в гостиную. Жанна Леонидовна опустилась на диван, закинула ногу на ногу и попыталась принять расслабленную позу. Получилось неубедительно. Виктор Павлович встал у окна, заложив руки за спину. Эта поза у него всегда появлялась в моменты, когда он хотел выглядеть хозяином положения. Со стороны он и правда напоминал человека, привыкшего командовать.
Звонок в дверь раздался через три минуты. Короткий, уверенный, без робости. Так нажимают на кнопку те, кто заранее знает: им откроют.
Домработница поспешила в прихожую. Через несколько секунд в дом вошёл мужчина.
Он был высоким. Очень высоким, широкоплечим, с той тяжёлой собранностью, которая не нуждается в демонстрации силы. На вид — около шестидесяти, может, немного больше. Седина на висках, коротко подстриженные волосы, массивный подбородок, глубокие складки у рта. На нём было кашемировое пальто цвета мокрой стали, под ним — дорогой тёмно-серый костюм. В левой руке он держал портфель из тёмной кожи, явно тяжёлый: кисть чуть тянуло вниз.
Но Жанна Леонидовна смотрела не на пальто и не на портфель. Её взгляд зацепился за лицо. Она где-то уже видела его. Не живьём — нет. Может быть, на фотографии. Или в каком-то журнале. Память металась, не находя точной картинки, но чувство узнавания становилось всё сильнее.
— Доброе утро, — произнёс мужчина, входя в гостиную без приглашения.
Голос у него был низкий, слегка хриплый. Так звучат люди, которые в молодости много курили, а с возрастом научились больше молчать, чем говорить.
— С кем имеем честь? — Виктор Павлович сделал шаг вперёд, непроизвольно заслоняя собой жену.
Движение вышло инстинктивным. Гость заметил его и едва заметно усмехнулся — только уголками губ.
— Сотников. Андрей Васильевич, — представился он. — Отец девушки, которую вы вчера решили воспитать.
В комнате наступила тишина. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. Жанна Леонидовна вдруг отчётливо услышала тиканье часов на каминной полке.
Отец Валерии? Тот самый человек, который якобы работает в рейсах, чинит суда и пахнет машинным маслом? Нет. Быть такого не могло. Перед ней стоял не усталый работяга из порта, а человек, от которого тянуло властью и опасностью. Как от ледяной глыбы — холодом, без движения, без лишних слов.
— Вы?.. — Жанна Леонидовна запнулась. — Но Наталья Игоревна говорила, что вы работаете на судах.
— Всё верно, — Андрей Васильевич поставил портфель рядом с креслом. — Я работаю на судах. Точнее, владею ремонтным флотом. И ещё несколькими портовыми активами. Но сейчас это не главное. Насколько я понимаю, вы хотели обсудить мою дочь?
Он говорил негромко, даже спокойно. И именно это спокойствие заставило Жанну почувствовать, как по спине пробежал холод.
Теперь она вспомнила. Три года назад Виктор Павлович листал деловой журнал, и там была статья о непубличных владельцах морской и речной инфраструктуры. Маленькая фотография, сухая подпись: «Сотников А. В., фигура закрытая, контролирует существенную часть судоремонтных мощностей региона». Тогда она почти не обратила внимания. Но взгляд запомнился. Взгляд человека, который не пугает. Он предупреждает. Один раз.
— Мы не собирались… — начал Виктор Павлович, но голос неожиданно сорвался. Он кашлянул и продолжил уже ниже: — Это недоразумение.
— Недоразумение? — Андрей Васильевич чуть приподнял бровь. — Вы оставили мою жену и мою дочь в ресторане со счётом на девяносто девять тысяч гривен. Назвали это проверкой на прочность. Публично унизили женщину, с которой я прожил тридцать лет. И теперь называете случившееся недоразумением?
Он расстегнул портфель, достал папку с документами и положил её на журнальный столик. Аккуратно. Без хлопка, без театральности.
— Здесь договор аренды помещений в бизнес-центре «Панорама». С сегодняшнего утра здание переоформлено. Новый собственник — я. Арендная ставка для ваших салонов повышается в три раза. Не устраивает — освобождайте площади.
Жанна Леонидовна побледнела. Её салоны приносили основную часть дохода. Аренда в «Панораме» и без того была высокой, а увеличение втрое означало почти неизбежный крах бизнеса.