Ресторан носил название «Ла Трюф». Валерия прежде ни разу туда не заходила и, если быть до конца откровенной, совсем не стремилась это исправлять. Ей куда ближе были маленькие кофейни возле дома: с тёплым запахом корицы, свежемолотого кофе и выпечки, а не с ароматом трюфельного масла, дорогого парфюма и чужого достатка. Но Максим упёрся. Хотя, если точнее, настаивал вовсе не он. За три дня до ужина его мать, Жанна Леонидовна, позвонила и таким голосом, в котором не оставалось места для обсуждений, объявила: знакомство с родителями невесты состоится именно там.
Тот разговор Валерия запомнила до мелочей. Максим сидел на диване и вертел между пальцами незажжённую сигарету. Курить он бросил ещё год назад, но в минуты сильного напряжения всё равно доставал сигарету из пачки, будто это был не табак, а маленький оберег. Он смотрел куда-то вниз, в ковёр, и время от времени послушно кивал, хотя мать на другом конце провода, разумеется, этих кивков видеть не могла.
— Да, мам. Конечно, мам. Я понял. Да, я скажу ей.
Когда разговор закончился, Валерия заметила, что пальцы у него мелко подрагивают.
— Она уже и блюда за нас выбрала? — попыталась пошутить Валерия, но шутка вышла какой-то плоской и неуместной.
Максим ответил без улыбки:
— Она выбрала всё. Даже день. Так что давай просто… переживём это спокойно, хорошо? Пусть идёт как идёт.
Валерия тогда ничего не сказала, хотя внутри у неё шевельнулось неприятное, вязкое чувство. В её семье всё было устроено иначе. Её отец, Андрей Васильевич, подолгу ходил в рейсы и возвращался домой раз в несколько месяцев — пропитанный запахом солярки, машинного масла и холодного морского ветра. Но за всю жизнь он ни разу не позволил себе решать за жену или за дочь. Он всегда повторял: «У каждого человека есть право выбирать самому. И ошибаться тоже самому. И гордость свою терять нельзя». Теперь Валерия впервые ясно ощутила: именно гордость, похоже, от неё и потребуют отдать первой.
В ресторан они с мамой добрались на такси. Наталья Игоревна надела самое нарядное своё платье — тёмно-синее, с аккуратным белым воротничком. Валерия помнила его ещё со своего выпускного после девятого класса. Мама слегка подкрасила губы, собрала волосы и заколола их серебряной брошью — старой, бабушкиной, с маленьким голубым камешком. Валерия смотрела на неё и думала, что у мамы особенная красота: тихая, сдержанная, почти музейная. Такую не выставляют напоказ и не замечают с первого взгляда; её видят только те, кто вообще умеет всматриваться.
Максим стоял у входа. Он нервно мял манжет рубашки, а когда увидел Валерию с матерью, выдохнул так, словно до последней секунды боялся, что они передумают и не приедут.
— Вы как раз вовремя, — сказал он и быстро поцеловал Валерию в щёку. — Мама с папой уже поднялись наверх.
— Вообще-то мы приехали на пятнадцать минут раньше, — заметила Валерия, стараясь улыбнуться.
Улыбка получилась напряжённой.
— Я знаю, но… мама считает, что прийти ровно к назначенному времени — это уже опоздать.
Наталья Игоревна промолчала. Она только поправила брошь у воротника и одними уголками губ улыбнулась Максиму. Валерия прекрасно знала эту улыбку. Именно так мама улыбалась в учительской, когда при ней начинали обсуждать чужие доходы, новые машины родителей учеников или чьи-то связи. Вежливо, отстранённо, с едва заметной грустью в глазах.
Внутри их встретили полумрак, приглушённые голоса и мягкий джаз. В дальнем углу кто-то негромко играл на пианино — не запись, живой звук. Официанты скользили между столиками почти бесшумно, как тени. И Валерия внезапно почувствовала себя неловко в новом платье, которое ещё утром казалось ей изящным и удачным, а теперь почему-то выглядело простым, почти провинциальным. Она машинально дёрнула рукав и тут же поймала взгляд Максима. Он смотрел тревожно и, кажется, виновато.
Жанна Леонидовна и Виктор Павлович расположились за столиком у окна. Точнее, сидела только Жанна Леонидовна — ровная, прямая, словно натянутая струна, в бежевом брючном костюме, который, вероятно, стоил больше, чем Валерия зарабатывала за несколько месяцев. Виктор Павлович стоял рядом, сцепив руки за спиной, и глядел в окно с видом человека, который только что завершил важные переговоры и теперь снисходительно ждёт продолжения программы.
— Добрый вечер! — голос Жанны Леонидовны оказался выше и звонче, чем Валерия ожидала, почти певучим. — Как замечательно, что вы пришли! Наталья, правильно? И Валерия, конечно. Максим, пододвинь стул маме Валерии. Что же вы стоите?
Наталья Игоревна сделала шаг вперёд и протянула руку. Жанна Леонидовна подала свою — ухоженную, гладкую, с безупречным маникюром. Их ладони соприкоснулись, и Валерия заметила, как мамина рука едва заметно дрогнула. Не от испуга, нет. Скорее от резкого различия: мамины руки всю жизнь знали школьный мел, тетрадные листы, влажные тряпки для доски, а не дорогие кремы и салонные процедуры.
— Очень рада знакомству, — негромко сказала Наталья Игоревна.
— И я, и я! Садитесь, пожалуйста. Виктор, ну что ты стоишь истуканом? Поздоровайся с дамами.
Виктор Павлович повернулся. Лицо у него было крупное, с тяжёлыми веками и взглядом человека, привыкшего к тому, что его мнение не обсуждают. Он кивнул, пробормотал нечто вроде «весьма приятно» и опустился на стул, тут же углубившись в винную карту.
— Я уже попросила принести лёгкие закуски, — сообщила Жанна Леонидовна, раскрывая меню. — Здесь изумительный шеф. Он, между прочим, стажировался в Лионе. Вы бывали в Лионе, Наталья?
— Нет, — спокойно ответила мама. — Мы с мужем больше по портовым городам и рейсам. Он у меня механик, подолгу бывает в море.
— В море? Как любопытно. Наверное, в этом есть романтика? Закаты, волны, дальние берега…
— Чаще — двенадцатичасовые смены, промозглый ветер и железо, которое ломается в самый неподходящий момент, — мягко улыбнулась Наталья Игоревна. — Но своя правда в такой жизни тоже есть.
Жанна Леонидовна кивнула. Однако Валерия успела заметить в её глазах короткую вспышку удовлетворения. Словно этот ответ не удивил её, а лишь подтвердил заранее составленное мнение.
Официант принёс бутылку белого вина. Когда он уже собирался разливать его по бокалам, Жанна Леонидовна остановила его лёгким движением руки.
— Наталья, какое вино вы предпочитаете? Или, может, красное? Хотя здесь и белые, и красные позиции прекрасны. Виктор, посоветуй что-нибудь даме.
— Шабли, две тысячи двенадцатого, — бросил Виктор Павлович, не отрывая взгляда от телефона. — У них неплохая карта.
— Я, пожалуй, откажусь, — сказала Наталья Игоревна. — У меня давление.
— Давление? В вашем возрасте? — Жанна Леонидовна удивлённо всплеснула руками. — Ну что вы, один бокал точно не навредит. Максим, поухаживай за гостьей.
Максим послушно взял бутылку и налил вино в бокал Натальи Игоревны, так и не подняв на неё глаз. Валерия смотрела на его руки и вдруг поняла: за два года их отношений она ни разу не видела, чтобы он открыто пошёл против матери. Ни одного раза. Мысль оказалась холодной и неприятной, как глоток ледяной воды. Раньше ей казалось, что он просто хороший сын, внимательный и заботливый. Теперь та же черта выглядела совсем иначе.
Первую закуску подали на серебристом подносе. Что-то лёгкое, воздушное, в раковинах, украшенное зеленью. Наталья Игоревна взяла вилку, на мгновение замешкалась, и в этот момент нож, лежавший рядом с тарелкой, соскользнул со скатерти и звонко упал на паркет.
Звук разлетелся по залу так отчётливо, что Валерии на секунду показалось: музыка оборвалась. Хотя пианино продолжало играть. Просто вокруг их столика вдруг образовалась плотная, колючая тишина.
— Ой, — мама наклонилась, собираясь поднять нож, и её локоть на миг коснулся края стола, прямо поверх белоснежной скатерти.
Жанна Леонидовна даже не двинулась. Лишь губы её сжались в тонкую черту, а взгляд быстро скользнул сначала к маминому локтю, затем к её лицу и наконец к упавшему прибору.
— В нашем кругу, — протянула она неторопливо, будто читала наставление ребёнку, — локти на стол класть не принято. Но вам, дорогая, это простительно. Видно, вы больше привыкли к домашней, непринуждённой обстановке.
Валерия застыла. Это «дорогая» прозвучало так, будто её мать ударили по щеке. Наталья Игоревна не была никакой «дорогой» в том унизительном смысле, который вложила в слово Жанна Леонидовна. Она была Натальей Игоревной Сотниковой, учителем русского языка и литературы с тридцатилетним стажем. Женщиной, которая фактически поднимала дочь одна, пока муж зарабатывал в рейсах. Женщиной, которая никогда не жаловалась, не просила лишнего и никому не позволяла говорить с собой свысока.
Но сейчас мама промолчала. Она подняла нож, аккуратно вернула его на стол и тихо произнесла:
— Простите, я сегодня немного неловкая.
— Ничего страшного, — пропела Жанна Леонидовна и отпила вина. — Виктор, ты уже определился с горячим?
Валерия посмотрела на Максима. Он глядел на неё умоляюще, плотно сжав губы. В его глазах без слов читалось: «Пожалуйста, не начинай. Потерпи. Не порть вечер. Папа ведь обещал помочь нам с квартирой». Валерия и раньше понимала, что этот ужин устроен не ради душевного знакомства двух семей. Родители Максима пришли проверять её на прочность. А может, и вовсе разыгрывать спектакль — так, чтобы сын своими глазами увидел, кого выбрал. «Посмотри, Максим. Вот твоя невеста. Посмотри, как её мать держится за столом. Посмотри, какие у них манеры. Вот из какой среды она пришла». Валерия заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла деревянной, но Жанна Леонидовна, похоже, осталась довольна: представление продолжалось по её сценарию.
Дальше стало только тяжелее. Жанна Леонидовна взяла меню в свои руки и, ни у кого не спросив, сделала заказ на горячее. На стол одно за другим начали приносить блюда с названиями, которые Наталья Игоревна не то что произнести — прочитать с первого раза не могла. В меню для дам, как оказалось, не было цен: только изысканные названия и подробные описания. Такая традиция дорогих заведений — чтобы гостьи не думали о деньгах. Но Наталья Игоревна и без того о них не думала. Она думала о другом: суп из спаржи почему-то отдавал горечью, устрицы скользили в горло чересчур холодно, и, наверное, так и должно было быть, но приятнее от этого не становилось.
Виктор Павлович тем временем оживился. Он говорил долго и уверенно: о вине урожая две тысячи двенадцатого года, о том, как они с Жанной отдыхали на Лазурном берегу, о том, что в наше время молодым людям особенно важно понимать ответственность перед семьёй. Под словом «ответственность» он явно подразумевал не нежность, не верность и не способность быть рядом в трудную минуту. Речь шла о вещах куда более приземлённых: деньгах, положении, нужных знакомствах, фамилии, репутации. Валерия слушала и чувствовала, как внутри неё медленно закипает глухое раздражение.
— А ваш муж, Наталья, чем именно занимается? — вдруг спросила Жанна Леонидовна, аккуратно откладывая вилку.
— Он работает на судах. Механиком.
— На судах? То есть рыболовный флот?
— Можно сказать и так, — Наталья Игоревна чуть пожала плечами. — Ремонт, обслуживание, техника, логистика. У него много обязанностей.
— Логистика сейчас, конечно, востребованная сфера, — кивнула Жанна Леонидовна, но в её голосе отчётливо прозвучала снисходительность. — Особенно в регионах. У нас, в Киеве, всё, конечно, устроено несколько иначе. Но для ваших мест это, думаю, очень достойное занятие.
— Мы живём в областном центре, — мягко поправила её Наталья Игоревна. — Это не глухомань. У нас есть театры, университеты, хорошие школы.
— Разумеется, разумеется, я совсем не хотела вас задеть. Просто Максим рассказывал, что Валерия из простой семьи. А мы с Виктором считаем, что в этом даже есть преимущество. Нет избалованности, нет завышенных запросов.
Валерия под столом сжала салфетку так сильно, что ткань собралась в жёсткий комок. Каждая фраза Жанны Леонидовны была пропитана ядом, но яд этот подавался безупречно: в тонком бокале, на белой скатерти, с вежливой улыбкой. Возразить было почти невозможно. Стоило сказать: «Вы нас оскорбляете», — и в ответ немедленно появились бы широко раскрытые невинные глаза: «Что вы, я ведь всего лишь сделала комплимент».
Наталья Игоревна держалась. Валерия смотрела на неё и почти не узнавала. Обычно мама была мягкой, сдержанной, иногда даже робкой в незнакомой компании. А сейчас сидела прямо, с высоко поднятой головой, и отвечала спокойно, ровно, без тени раздражения в голосе. Только руки выдавали её с головой: пальцы то и дело тянулись к броши на воротнике, будто искали опору в прохладном серебре и маленьком голубом камне.
Максим почти не притрагивался к еде. Он сидел, опустив взгляд в телефон, и Валерия несколько раз заметила, как быстро бегают его пальцы по экрану. С кем он переписывался? С матерью, сидящей напротив? С отцом? Или с кем-то ещё, кому жаловался на невыносимое напряжение за столом? Валерия не знала. Но когда Максим наконец поднял глаза и встретился с ней взглядом, она увидела в них не только растерянность и вину; там застыла немая просьба.