Борщ вышел на редкость удачным. Марина попробовала его с деревянной ложки, на мгновение зажмурилась — и будто снова оказалась в тесной кухоньке в Черноморске, где бабушка, с руками в тонких морщинках, наставляла ее: свеклу жалеть нельзя, а сахар кладут только под конец. В плетеной корзинке под льняной салфеткой дышали жаром чесночные пампушки. От них поднимался такой густой, домашний пар, что стеклянная дверца кухонного шкафа чуть затуманилась.
Марина достала тарелки и расставила их по местам. Глубокие, из того самого сервиза, найденного ими с Андреем на пражском блошином рынке. Тогда он долго смеялся, вертел одну тарелку в руках и уверял, что точно такие же стояли когда-то в буфете у его бабушки. Марина до сих пор помнила тот смех — легкий, громкий, заразительный. Теперь ей все труднее было представить, как он звучал на самом деле.
В прихожей резко хлопнула входная дверь. По коридору прошли тяжелые шаги. Марина по привычке пригладила волосы, хотя заранее знала: он не заметит.
Андрей появился на кухне, швырнул ключи на столешницу, и те с лязгом проскользили по мрамору, задев солонку. Даже не взглянув на жену, он опустился на стул и сразу уткнулся в телефон. От него тянуло коньяком и еще каким-то кислым, неприятным запахом, от которого внутри становилось тревожно. Был самый обычный будний день.
Марина поставила перед ним тарелку.
— Снова остыл, — бросил он, едва дотронувшись ложкой до поверхности. — Ты вообще хоть что-нибудь умеешь, кроме как спускать деньги?
Она ничего не ответила. За десять лет супружества Марина хорошо усвоила: объясняться бессмысленно. Скажи она, что борщ кипящий и только что снят с плиты, — он взорвется и обвинит ее во лжи. Промолчит — он, возможно, просто поест. Андрей набрал ложку густого борща, подул и отправил в рот. Потом еще одну. Ел он жадно, почти торопливо, но выражение лица оставалось презрительным, будто перед ним стояла не домашняя еда, а жидкая похлебка из дешевой забегаловки.
Марина отошла к окну, скрестила руки на груди и посмотрела на их безупречный английский газон. Садовник приезжал два раза в неделю. Трава лежала ровным изумрудным ковром, ни одного лишнего стебелька, ни единого пятна. Красивый дом. Ухоженный участок. Картинка счастливой жизни, от которой сводило челюсти.
Зазвонил ее телефон. На экране появилось: «Мама».
— Не вздумай брать, — произнес Андрей, не отрываясь от своего экрана.
— Я на минуту.
— Я сказал — не бери!
Он резко развернулся вместе со стулом. Глаза были мутные, испещренные красными прожилками. Марина заметила помятый воротник его рубашки и оторванную верхнюю пуговицу. Утром, насколько она помнила, он уходил не таким.
Телефон продолжал настойчиво вибрировать в ладони. Марина нажала сброс, но Андрей уже вскочил.
— Опять твоя мамочка! — рявкнул он так, что голос отозвался по всему дому. — Может, тебе сразу к ней перебраться? Давай, езжай! Только запомни: алиментов ты от меня не дождешься, а детей больше не увидишь. Я тебе такую жизнь устрою, что мало не покажется.
Он выхватил телефон у нее из рук. Марина даже не попыталась удержать. Андрей замахнулся и с силой бросил аппарат в стену. Телефон ударился о край вытяжки, отскочил и упал на пол. По экрану разбежались трещины, похожие на тонкую паутину по первому осеннему льду.
В доме стало тихо. Только на плите в кастрюле едва слышно побулькивал борщ.
— Из моего дома ты уйдешь с одним чемоданом, как и пришла, — сказал Андрей уже тише, почти доверительно. — Я тебя подобрал. Я же тебя и вышвырну.
Марина стояла, упершись спиной в подоконник. Холод от стекла пробирался сквозь тонкую блузку. Она смотрела на мужа и внезапно видела перед собой не того парня, за которого когда-то выходила замуж, а чужого, измотанного мужчину с тяжелой нижней челюстью и запахом перегара. Когда он успел стать таким? Тогда, когда открыл первый филиал и не спал по трое суток подряд? Или когда его мать переселилась ближе к ним и начала наведываться без звонка? А может, это она сама что-то не заметила, пропустила, вовремя не поняла?
Перед глазами вдруг всплыл роддом. Андрей стоит посреди палаты — огромный, немного смешной, в белом халате, натянутом прямо поверх костюма, — и держит на руках новорожденного Илью. Смотрит на сына с почти священным испугом, а потом поднимает глаза на Марину и говорит: «Спасибо тебе. Я вас никогда не обижу».
Тогда она поверила.
— Собирай свои тряпки, — добавил Андрей, снова берясь за ложку. — Завтра к дому приедет риелтор. Я продаю эту халупу.
Он произнес это буднично, будто сообщил о планах на ближайшие выходные.
Марина без слов вышла из кухни. Поднялась в спальню и опустилась на край кровати. Той самой — итальянской, с резным изголовьем, которую они вместе выбирали четыре года назад. Андрей тогда спорил с дизайнером, доказывал, что оттенок должен быть не бежевым, а пепельным, и Марина даже гордилась его вкусом. Теперь она смотрела на подушки и думала лишь о том, что ночью ей снова не дадут спать: если не его храп, то его замечания, придирки и бесконечное раздражение.
Снизу донесся голос Андрея. Он разговаривал с кем-то по телефону. Потом засмеялся — тем самым смехом, пражским, свободным, живым. Значит, на другом конце был клиент или партнер. Для них у него еще находились силы.
—
Гости явились без предупреждения. Виктор и Оксана — давняя пара, с которой они дружили еще с тех времен, когда ни о каком бизнесе никто не мечтал, все снимали квартиры где-то на окраинах и жарили сосиски прямо на балконе. Марина открыла дверь и едва успела натянуть на лицо улыбку.
— А мы тут рядом ехали! — басом объявил Виктор, вваливаясь в прихожую с бутылкой вина в руке.
Андрей мгновенно вышел из гостиной, и Марина увидела, как на ее глазах он меняется. Плечи расправились, черты лица смягчились, взгляд ожил. Он крепко обнял Виктора, поцеловал Оксану в обе щеки и заговорил громко, щедро, почти артистично — словно ведущий праздничной телепередачи.
— А мы как раз за ужин садимся! Марина сегодня такой борщ приготовила — вы себе не представляете, какой запах! Она у меня настоящая волшебница. Устала, конечно, с детьми за неделю, а я, негодяй, все по командировкам, — он обхватил Марину за талию и притянул к себе. От него все еще пахло коньяком, и она невольно задержала дыхание.
Она ощущала себя частью декора. Красивой куклой, которую достают из шкафа перед гостями, чтобы все увидели: вот она, благополучная семья, все у них прекрасно.
Оксана встретилась с ней глазами. Ничего не произнесла, только чуть заметно приподняла бровь, и Марина поняла: подруга заметила. Она все поняла.
Ужин получился шумным. Андрей рассказывал истории и анекдоты, Виктор громко смеялся, Марина доливала чай и улыбалась там, где от нее ждали улыбки. Оксана почти не притронулась к еде — лишь водила вилкой по салату и время от времени украдкой смотрела на Марину.
В какой-то момент Марина поднялась из-за стола, сказав, что заварит свежий чай. Не прошло и минуты, как Оксана вошла следом и остановилась рядом.
— Покажи руки, — тихо сказала она.
Марина послушно протянула ладони. Оксана внимательно посмотрела на облупившийся лак, на след от кольца на безымянном пальце, на покрасневшие костяшки.
— Ты давно вообще смотрела на себя в зеркало?
— Оксан, пожалуйста, не надо.
— Почему не надо?