Артёма позвали за стол вовсе не из дружеской вежливости. Дмитрию Сергеевичу нужно было, чтобы при мне прозвучало мнение «настоящего врача» о «настоящей медицине» — желательно такое, которое подтвердит его правоту.
— Вот ты ей, Артём, скажи, — завёл он разговор почти сразу, как только по стаканам разлили компот. — Молодые сейчас совсем страх потеряли. Мне, между прочим, спину вскрывать собираются. Я и говорю: если уж резать, так пусть режет человек с головой, какое-нибудь светило, а не первый попавшийся.
Потом он повернулся ко мне и, будто смягчая сказанное, произнёс почти ласково. От этой ласковости становилось только неприятнее:
— Ты, Юлия, не принимай близко к сердцу. Для уколов ты, может, и хорошая, я не спорю. Видно, что руки на месте. Но тут ведь другое дело, серьёзное. К такому двадцать лет учиться надо, прежде чем подпустят. Тебе, если дадут шанс, посмотри со стороны, как большие специалисты работают. В твоей больничке потом пригодится.
Артём растерянно улыбнулся и поспешно занялся едой, словно тарелка внезапно стала самым важным предметом на столе.
Я под скатертью сцепила пальцы так крепко, что побелели костяшки, и заставила руки не двигаться. Давний приём: если ладони заняты друг другом, они не выдают того, что происходит внутри.
— Непременно посмотрю, — ответила я ровно. — Причём с максимально близкой дистанции.
Иван под столом слегка коснулся моего колена своим. Он понял. Конечно, понял. И всё равно промолчал. Он молчал уже шесть лет, и это молчание давно перестало быть только про его отца. Оно стало частью нашей с ним жизни.
Дальше беседа покатилась по привычной колее, как тележка по выбитым рельсам. Дмитрий Сергеевич принялся рассуждать о том, что современные женщины разучились быть жёнами: им, видите ли, вбили в головы карьеру, самостоятельность и прочую ерунду. А вот у них с Мариной Павловной всё было правильно и понятно: мужчина приносит в дом деньги, женщина держит дом, и потому семья стоит крепко, как стена.
— А нынешние, — он отодвинул от себя тарелку и коротко усмехнулся, — всё им работа, должности, амбиции. А в результате ни детей, ни нормального обеда. Я ведь не со зла. Я за вас, бестолковых, переживаю.
Последние слова были адресованы мне. Детей у нас с Иваном не было. Не получилось — по причинам, в которые Дмитрию Сергеевичу вход был закрыт. Но он умел пользоваться этой темой с особым удовольствием: каждый раз задевал вскользь, вроде бы нечаянно, ровно настолько, чтобы его нельзя было прямо упрекнуть.
Марина Павловна тихо попыталась вмешаться:
— Дим, ну хватит уже. Юлия ведь занятая, людям помогает…
— Уколы делает, — мягко уточнил он. — Помогает, конечно. Разве я спорю?
И тут Артём, явно желая разрядить обстановку, почему-то спросил меня о диагнозе Дмитрия Сергеевича. Мол, раз я «в теме», то могу, наверное, объяснить, что это за операция на позвоночнике и насколько всё страшно.
Я объяснила.
Без лишних эмоций, не переводя взгляда на свёкра, я рассказала, что происходит при стенозе, почему начинает неметь нога, в чём суть вмешательства и почему после такой операции большинство пациентов уже через пару недель передвигаются самостоятельно. Говорила так, чтобы человек без медицинского образования понял главное, но не утонул в терминах. Ни одного лишнего слова. Ни одной демонстрации.
За столом повисла тишина.
Артём смотрел на меня чуть дольше, чем обычно смотрят на медсестру. Потом неловко кашлянул и произнёс:
— Очень грамотно. Прямо учебник можно открывать.
— Насмотрелась, — спокойно сказала я. — Работа такая.
Дмитрий Сергеевич, разумеется, не услышал того, что услышал Артём. Для него всё свелось к тому, что «медсестричка где-то нахваталась умных слов». И это даже вызвало у него снисходительное умиление.
— Слышала, Марина? — довольно сказал он. — Способная девчонка. Была бы у меня такая помощница на производстве — забот бы не знал.
Иван наконец подал голос:
— Пап, а в какой центр тебя кладут? Ты говорил название?
Дмитрий Сергеевич назвал клинику. Громко, с гордостью, будто произносил марку дорогого автомобиля.
Я подняла стакан с компотом и сделала глоток, чтобы лицо осталось неподвижным.
Иван осёкся. Он, в отличие от отца, прекрасно знал, где я работаю. Медленно повернулся ко мне с таким выражением, с каким человек в темноте ставит ногу туда, где должна быть ступенька, а её нет.
— Это же… — начал он.
— Марина Павловна, компот у вас чудесный, — перебила я достаточно громко. — Вы туда клюкву кладёте?
Марина Павловна тут же оживилась, заулыбалась и принялась рассказывать, как именно она варит компот и когда добавляет клюкву, чтобы вкус был ярче. Острый момент растворился в её хозяйственных подробностях. Иван закрыл рот.
Поздно ночью, когда гости разошлись, а в квартире наконец стало тихо, Иван вошёл на кухню. Я как раз домывала посуду.
— Юль… Это же твоя клиника. Твоё отделение.
— Моё.
— И ты сидела и молчала? — он говорил шёпотом, но в этом шёпоте было больше злости, чем в крике. — Скажи ему. Пусть он наконец поймёт, кто ты. Пусть подавится своими уколами и больничкой.
Я перекрыла воду. Из крана ещё несколько секунд падали капли: одна, вторая, третья. В тишине они звучали неожиданно громко.
— Иван, — сказала я. — Твоего отца завтра госпитализируют перед серьёзной операцией. Ему шестьдесят шесть лет. Сейчас ему не нужно узнавать, кто я такая. Ему нужно спокойно лечь спать и не накручивать себя. Я не собираюсь выяснять отношения с человеком, которого, возможно, через два дня буду оперировать.
Иван застыл.
— Оперировать? — переспросил он. — Ты? Лично?
Я вытерла руки полотенцем и впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.
— Я ещё не приняла решение, — ответила я. И это было правдой. — Но если приму, он узнает об этом последним.
Иван открыл рот, будто хотел возразить, но так ничего и не сказал. Слова у него закончились. Пожалуй, это было самое честное, что он сделал за все наши шесть лет.
Я погасила свет на кухне и ушла в спальню. На следующий день его отца должны были оформить в моё отделение. А ещё через день кому-то предстояло взять в руки его позвоночник.
И я всё ещё не понимала, отдам ли эти руки другому хирургу или оставлю всё за собой.
В стационар Дмитрий Сергеевич поступил в среду. В тот день я намеренно поставила приём в другом крыле корпуса: не хотела встретиться с ним в коридоре раньше времени. Не потому, что боялась. Просто решение всё ещё не было принято.
Его разместили в четвёртой палате, у окна. Обычная плановая госпитализация: анализы, свежие снимки, осмотр перед вмешательством, назначенным на пятницу.
Ближе к обеду мне позвонила старшая сестра отделения, Люба:
— Юлия Михайловна, у вас там новенький в четвёртой палате… очень колоритный. Уже всей палате сообщил, что смотреть его будет сам заведующий. И ещё рассказал, что невестка у него тоже, представляете, к медицине отношение имеет — медсестричкой где-то устроилась.
Люба тихо хихикнула.