— Там же, совсем рядом, на деревенском кладбище, твой отец лежит. Для неё это место не ценником измеряется.
— Отец, — Андрей произнёс это коротко, с таким выражением, будто слово оставило во рту неприятный привкус. — Да отец первым бы сказал: продавай, пока дают. Он был человеком трезвым, без этих сентиментальных глупостей.
— Он сказал бы: «Решай сама». И ты прекрасно это понимаешь.
— Ну да, конечно, — Андрей на несколько секунд замолчал, а когда снова заговорил, голос стал ниже, мягче, но в этой мягкости появилось что-то скользкое. Ирине Сергеевне от этого тона стало холодно. — Знаешь, что в этой истории самое забавное? Я ведь мог бы закрыть вопрос очень быстро. Один разговор с участковым, один звонок в психоневрологический диспансер — и мать признают недееспособной. Пожилой человек, одна живёт, с фикусом беседы ведёт, газетные вырезки по папкам раскладывает. Любой специалист найдёт, что написать. Потом опека, я — официальный представитель, и всё имущество переходит под мой контроль. И квартира, и дача.
— Андрей! — резко оборвала его Юлия.
— А что? Я же не сказал, что собираюсь так поступить. Я человек порядочный. Я так не сделаю. Но мог бы. И ты это знаешь. А она даже не отдаёт себе отчёта, как ей повезло, что у неё нормальный сын.
Ирина Сергеевна стояла на площадке, прижимая к себе пакет, в котором лежали пирог и коробка красок. Сердце билось глухо и тяжело, будто подступило к самому горлу. С фикусом разговаривает. Недееспособность. Слабоумие. Порядочный сын.
— Это уже не упрямство, Юль. Это старческий маразм в чистом виде. Держаться за трухлявые доски, когда детям реально тяжело. Ипотека, Дарье скоро поступать, расходы растут, а у неё один ответ: «там птицы поют». Птицы! Мне от этих птиц легче жить не станет.
Юлия устало выдохнула.
— Она не обязана решать за тебя твои трудности.
— Она мать! — почти сорвался Андрей. — Матери должны помогать детям. Это не подвиг и не одолжение, это нормально.
— Помогать — да. Отдать то, что для неё важно, только потому, что тебе так удобнее, — нет.
— Ты не понимаешь. Ты всегда её защищаешь. А я вижу другое: она специально упирается. Мне назло.
Где-то в глубине квартиры Дарья включила музыку — негромкую, электронную, почти прозрачную. Ирина Сергеевна слышала этот ровный звук, и он казался единственным живым во всём происходящем.
Она медленно поставила пакет на пол. Пирог внутри слегка осел набок, бумага вокруг красок тихо зашуршала.
Плакать ей не хотелось. Хотелось просто исчезнуть отсюда. Развернуться, спуститься по лестнице, выйти на улицу в серый день и уехать к себе. Но ноги будто приросли к полу. Она стояла неподвижно, а внутри что-то поворачивалось — медленно, тяжело, как старая дверь на заржавевших петлях. Это была уже не обида. Что-то тише, холоднее и окончательнее.
Через минуту Ирина Сергеевна расправила плечи, подняла пакет и постучала. Громко. Три раза.
Дверь открыл Андрей. Увидев мать, он на мгновение окаменел, словно изображение на экране зависло. Потом лицо его быстро оживилось, растянулось в приветливую улыбку.
— Мам! А ты почему не позвонила? Мы же тебя ждали, хотели выйти встретить у подъезда.
— Дверь оказалась открыта, — спокойно ответила Ирина Сергеевна. — Вот я и поднялась сама.
Она прошла в прихожую, сняла обувь. Юлия появилась из кухни, обняла её коротко, но крепко, и забрала пакет из рук.
— Пирог с капустой? Ирина Сергеевна, вы просто чудо.
— Это Дарье, — сказала Ирина Сергеевна и достала коробку с красками. — Она рисовать любит. Пусть пользуется.
Дарья тут же выскользнула из комнаты. Увидев подарок, она остановилась, и глаза у неё вспыхнули радостью.
— Бабуль, это акварель? Прям настоящая?
— Самая настоящая. Рисуй свои картины. У тебя хорошо выходит.
Андрей остался в коридоре и наблюдал за ними. Лицо у него было ровное, почти ласковое. Ни тени тех слов, что прозвучали за дверью несколько минут назад. Он всегда умел так — мгновенно перестраиваться, надевать нужное выражение, как надевают на ногу носок.
— Мам, проходи, садись. Сейчас чай организуем. Юль, ты уже заварила? Доставай вино и фрукты.
— Всё давно готово. И мои венские вафли тоже. И ваш пирог, — Юлия улыбнулась, но взгляд её задержался на лице Ирины Сергеевны чуть дольше обычного.
Она знала. Или, по крайней мере, чувствовала.
За столом Андрей рассказывал о работе: стройматериалы дорожают, поставщики наглеют, договоры приходится пересматривать. Ирина Сергеевна слушала, кивала и пила чай из чашки с белой каёмкой — почти такой же, как у неё дома, только новее.
Дарья сидела рядом и рисовала в альбоме. На листе появлялся большой дом с крыльцом, куст сирени у забора, качели, привязанные к ветке дерева. Ирина Сергеевна посмотрела на рисунок и вдруг тихо попросила:
— Дашенька, можно я заберу его потом? Повешу у себя на холодильник.
— Конечно, бабуль.
Андрей бросил взгляд на лист, усмехнулся краем губ.
— Снова дача. Дарья, ну сколько можно рисовать одни и те же дома?