Она предложила не закрашивать её, а, наоборот, подчеркнуть: сделать мягкий серебристый оттенок, подобрать современную стрижку, открыть лицо. Сказала, что мне это очень пойдёт, потому что черты у меня правильные и красивые.
Красивые черты.
Мне был шестьдесят один год, и, кажется, впервые за очень долгое время посторонний человек посмотрел на меня не как на уставшую пожилую женщину, а как на женщину вообще. И нашёл во мне что-то хорошее.
Когда я вышла из салона, то остановилась у ближайшей витрины и несколько секунд просто смотрела на отражение. Сначала даже не поняла, что это я. На меня глядела женщина с аккуратной лёгкой стрижкой, с серебром в волосах, которое почему-то не старило, а делало лицо мягче и выразительнее. Казалось, с меня сняли не краску, а целый слой прожитой усталости. Я выглядела моложе, свежее, спокойнее. И самое удивительное — впервые за многие годы мне захотелось рассматривать себя без раздражения.
Вот так всё и сдвинулось с места. Не сразу, не рывком. Маленькими шагами.
Оксана уговорила меня записаться в бассейн. Первый раз я шла туда почти как на казнь: в старом выцветшем купальнике, который давно потерял форму, краснела, сутулилась, старалась никому не попадаться на глаза. Мне казалось, что все только и делают, что смотрят на мой живот, на дряблые руки, на неуклюжесть. А через несколько недель я вдруг поймала себя на том, что жду этих занятий. Вода будто возвращала мне тело, про которое я давно забыла. Спина, мучившая меня годами, перестала ныть. Дышать стало легче. Я даже похудела на размер — не потому, что сидела на голодных диетах, а просто потому, что снова начала двигаться, плавать, жить в своём теле, а не таскать его за собой как тяжёлую ношу.
Потом я пришла в клуб при нашей библиотеке. Той самой, родной, где проработала почти всю жизнь. Там собирались женщины моего возраста и старше: читали стихи, обсуждали романы, спорили о героях так жарко, будто речь шла о соседях по подъезду, ездили на экскурсии по старинным усадьбам и маленьким городкам. И я вдруг поняла, как давно не читала для себя. Всю жизнь книги проходили через мои руки, но мне самой всё было некогда: дом, дети, муж, кастрюли, чужие просьбы, вечное «потом». А тут это «потом» наконец наступило. Я читала одну книгу за другой, словно догоняла саму себя прежнюю. И чувствовала, как голова, привыкшая думать только о супе, стирке и счетах, постепенно просыпается, расправляется, будто смятый лист бумаги, который кто-то бережно разгладил ладонью.
Следующим делом я взялась за шкаф. Открыла дверцы и долго смотрела на своё «богатство»: застиранные халаты, кофты с вытянутыми локтями, юбки непонятного бурого цвета, в которых женщина не живёт, а тихо исчезает. И меня вдруг взяла такая злость, что я без всякой жалости сложила всё это в пакеты и вынесла. Даже удовольствие испытала — странное, почти мстительное. Будто выбрасывала не тряпки, а годы, когда я сама на себе поставила крест.
Потом, откладывая понемногу с пенсии, купила себе несколько вещей. Не вызывающих, не молодящих, нет. Простых, спокойных, хорошего кроя. Таких, в которых я подходила к зеркалу и видела не замученную тётку, а женщину своего возраста — ухоженную, достойную, живую. Купила помаду не «на праздник», который бывает раз в год, а обычную, на каждый день. И духи. Представляете? Я, от которой всю жизнь пахло кухней, порошком и хозяйственным мылом, однажды вышла из дома с тонким ароматом на запястьях.
Позже я ещё раз перебрала оставшиеся вещи и окончательно распрощалась со всем бесформенным и унылым. Оставила только то, что не заставляло меня прятаться в самой себе. И каждый раз, надевая новую блузку или светлый шарф, я будто заново подтверждала: я имею право быть заметной. Не молодой девочкой, не красавицей с обложки, а просто женщиной, которая ещё не закончилась.
А потом я начала улыбаться. Сначала неловко — себе в зеркале. Потом продавщице в магазине, соседям, случайным прохожим. И, как ни странно, мир стал отвечать мне тем же. Соседка, с которой мы тридцать лет обменивались только сухим «здравствуйте» в лифте, вдруг разговорилась, пригласила меня к себе на дачу за смородиной, и мы провели вместе целый день, болтая так, будто дружили с юности. Бывшая коллега, услышав, что я снова стала появляться в библиотеке, предложила вести детский кружок — читать малышам сказки по субботам. Я согласилась. Теперь по выходным вокруг меня шумят дети, задают вопросы, смеются, перебивают друг друга, а я снова чувствую, что кому-то нужна.
Жизнь, от которой я столько лет пряталась за чужими делами, вдруг сама повернулась ко мне лицом. Стоило только поднять голову и расправить плечи.
И нет, я не делала всего этого назло Григорию. Не худела, чтобы он пожалел. Не меняла причёску, чтобы он кусал локти. Самое странное — я действительно постепенно перестала о нём думать. В первые месяцы ещё болело, конечно. Я вспоминала, прокручивала, обижалась, плакала. А потом среди бассейна, книг, смородины, новых знакомых и красивых платьев однажды обнаружила, что не вспоминала о нём целую неделю. Потом две. Потом месяц. Он просто выпал из моей жизни, как к утру исчезает тяжёлый неприятный сон.
И вот через год произошло то, ради чего я, собственно, всё это рассказываю.
Я шла по центральной улице — в новом светлом плаще, с аккуратной серебристой стрижкой, лёгкая, собранная, почти счастливая. Спешила на встречу нашего библиотечного клуба и думала о каких-то совершенно обычных вещах. И вдруг увидела: навстречу идёт Григорий.
Он был один. Постаревший, расплывшийся, какой-то потухший. На нём снова была та самая обтягивающая водолазка, которая раньше казалась ему модной, а теперь выглядела жалко, будто пожилой человек надел чужую молодёжную вещь. Плечи опущены, лицо усталое и помятое. Он скользнул по мне взглядом — самым обычным мужским взглядом, каким смотрят на незнакомую интересную женщину.