и, если очень растягивать деньги, на обед в ведомственной столовой через раз. Я тогда всё ещё жила у мамы — в старой пятиэтажке, в крошечной комнате, где когда-то мы с Татьяной спали вдвоём.
Сама Татьяна к тому времени уже съехала. Она снимала жильё со своим будущим мужем Андреем — механиком из автоколонны. Он был старше её примерно на десять лет, человек крепкий, обстоятельный и молчаливый до такой степени, что иногда казалось: он заранее экономит слова на всю неделю.
— Ты когда уже начнёшь жить отдельно? — спрашивала Татьяна, когда заезжала к нам. — Маме нужен покой, а не взрослая дочь, которая всё ещё висит у неё на шее.
Мама в такие минуты только сжимала губы и уходила на кухню — проверить кастрюлю, чайник, духовку, что угодно, лишь бы не отвечать. В споры она не вмешивалась никогда. Ни разу не возразила Татьяне: ни из-за моей комнаты, ни из-за моей работы, ни вообще ни по какому поводу.
Может, она чувствовала себя виноватой из-за развода. Может, просто настолько устала от ссор, что заранее выбирала молчание. Отец появлялся в нашей жизни редко: звонил примерно раз в полгода, переводил небольшие суммы и спрашивал о здоровье — так, в общем, без особого участия. Мои планы, работа и будущее его, похоже, интересовали мало.
Спустя два года я всё же перебралась отдельно — в ту самую студию на окраине. Татьяна приехала посмотреть жильё одной из первых. Медленно прошлась по комнате, где было всего пятнадцать квадратов, провела пальцами по простым флизелиновым обоям и вынесла приговор:
— Клетушка. За такие деньги можно было найти что-нибудь приличнее.
Это её «приличнее» потом ещё долго звенело у меня в голове. Почти всё, что я делала, в Татьяниных глазах оказывалось неправильным, недостаточным или заранее обречённым. Я купила свою первую машину — старенькую малолитражку с пробегом почти в двести тысяч, — и сестра только хмыкнула:
— И зачем тебе этот металлолом? Ползарплаты будешь оставлять на СТО.
Я осветлила волосы — услышала, что этот оттенок мне не подходит и делает лицо болезненным. Записалась на курсы сметного дела — Татьяна заметила, что поздновато спохватилась, там, мол, сидят вчерашние студентки, а я среди них буду выглядеть ветераном. Начала бегать по утрам — получила прогноз, что угроблю колени и потом набегаюсь уже по врачам.
Первые годы я ещё пыталась ей что-то объяснять. Это, наверное, был самый бесполезный период моей жизни: лет пять я искренне считала, что сестру можно убедить фактами, расчётами, доводами. Я показывала ей цифры, расписывала, что даже старая машина окупит себя за год, что студия — временное решение, что курсы помогут мне поднять квалификацию. Татьяна слушала, иногда даже кивала, а потом спокойно произносила что-нибудь вроде:
— Рассказываешь ты красиво. Жаль только, что реальность обычно другая.
И улыбалась. Не зло, не открыто насмешливо, а с мягким превосходством — как взрослая женщина, которая наблюдает, как ребёнок всерьёз доказывает пользу конфет перед супом.
К тридцати я перестала оправдываться. Просто закрывалась в себе. На семейных встречах — днях рождения, Новом годе, Восьмом марта — садилась где-нибудь с краю, молча ковыряла оливье и отвечала на вопросы короткими фразами.
Татьяна к тому времени уже стала заведующей складом. Андрей дорос до старшего механика. Они брали кредиты, но, по мнению сестры, правильные: на дачу, на новую машину, на пластиковые окна для маминой квартиры.
Отдельной темой были дети. У Татьяны их двое — мальчишки-погодки, сейчас они уже студенты. Моё одиночество и отсутствие семьи сестра обсуждала часто, но старалась делать это не в лоб. Она предпочитала заходить издалека.
— Марин, ты не жалеешь? — спрашивала она.
— О чём именно?
— Ну… — Татьяна неопределённо водила рукой в воздухе. — О том, как всё у тебя сложилось.
— Тань, у меня не было какого-то выбора. У меня просто нет семьи.
— Вот именно, — вздыхала она. — А годы идут.
Эту фразу про уходящее время я слышала в разных вариантах почти десять лет. Сначала она меня злила. Потом я научилась не реагировать. После тридцати пяти Татьяна изменила тон: теперь она начала жалеть меня вслух.
— Бедная ты моя, — говорила она, подкладывая мне в тарелку добавку. — Одна-одинёшенька. Ни мужа, ни детей. Жильё съёмное. Кто потом о тебе позаботится?
Мама сидела напротив и беззвучно двигала по скатерти солонку. Андрей Павлович, человек в целом добрый, откашливался в кулак и пытался перевести разговор на цены на бензин. Племянники, уже подростки, прятались в телефоны — им вся эта взрослая возня была глубоко неинтересна.
— Тань, мне всего тридцать шесть, — напоминала я.
— А потом будет пятьдесят шесть, — тут же отвечала сестра. — И что тогда? Кому ты будешь нужна?
В такие минуты мне хотелось подняться из-за стола и выйти, не прощаясь. Но я оставалась. Потому что мама расстроится. Потому что все собрались на семейный ужин. Потому что нельзя портить людям праздник.
А потом я просто перестала приходить.
Не резко. Сначала пропустила один ужин — сказала, что срочно нужно доделать работу. Потом второй — сослалась на плохое самочувствие. На третий раз Татьяна позвонила сама.
— Марин, ты что, обиделась?
— Нет. Просто занята.
— Чем это? У вас в управлении завал?
— Документацию проверяют.
— Ну-ну, — протянула она, и в её голосе сразу прозвучало привычное недоверие.