И в этот момент до меня наконец дошло, насколько всё серьёзно. Речь уже шла не про одно лето и даже не про сто шестьдесят тысяч грн. Если я опять промолчу и отойду в сторону, я отдам не просто заработок. Я отдам весь свой труд — без остатка, до последней капли, в чужой запас, а потом ещё окажусь неблагодарной, потому что дала недостаточно. Кирилл понял это раньше меня. И от этого было особенно горько: собственный ребёнок видит не только банки с мёдом, но и то, на что я сама годами боялась смотреть прямо.
В субботу машина снова выехала со двора. Как всегда — под завязку.
Хотя накануне Андрей уверял, что всё понял.
Я стояла у кухонного окна и видела каждую мелочь: серый мешок, фляги, открытый багажник. Он даже не пытался скрыться или сделать вид, будто берёт что-то другое. Просто вынес, загрузил и уехал. Так спокойно, словно разговора у Галины Сергеевны никогда не было.
Я не выбежала за ним. Не стала кричать во двор. Только смыла с рук липкую сладость и решила дождаться воскресенья. Потому что по воскресеньям у свекрови собиралась вся родня.
В тот день за столом оказалось человек десять. Юлия с мужем, соседка, какая-то тётка из дальних родственниц, двое племянников и ещё несколько лиц, которые всегда появлялись там, где накрывали щедро. На кухне пахло жареным, звенела посуда, кто-то громко двигал стулья. Галина Сергеевна сидела во главе стола в своей нарядной шали, как хозяйка не кухни, а целого маленького государства. Мне досталось место сбоку, почти у прохода, — туда обычно сажают не гостей, а тех, кто должен вскакивать и подавать.
— Смотрите, наша пчёлка пожаловала, — протянула Галина Сергеевна.
Все дружно засмеялись. Не потому что было смешно. Просто так полагалось.
— Ирина у нас теперь важная стала, — тут же подхватила Юлия. — Родной матери на старости лет денег пожалела. Представляете? Половина ей, видите ли, много.
У меня вспыхнули щёки. Но не от стыда. Меня обжигало другое: стыд пытались повесить на меня, а не на того, кто годами распоряжался тем, что ему не принадлежало.
— Я ничего не жалела, — сказала я резче и громче, чем собиралась.
За столом стало тише.
— Этот мёд с моей земли. Участок достался мне от родителей. Пасека держится на мне. Лавка — тоже на мне. Пять лет подряд не было ни одной субботы, чтобы отсюда не увозили половину. И за все эти годы меня ни разу даже не спросили.
— За столом о деньгах заговорила, — укоризненно протянула дальняя тётка. — Неловко-то как.
— А брать половину чужой выручки столько лет — это, значит, не неловко?
Кто-то хмыкнул, потом послышался смех. Не весёлый, а тот самый, которым человека заранее выставляют смешным, чтобы не отвечать по существу. Галина Сергеевна медленно покачала головой, обвела взглядом родню, будто собирала поддержку, и только потом нанесла удар.
— Ох, деточка, — запела она мягким голосом, от которого хотелось отодвинуться подальше. — Кто вас, молодых, разберёт. Вам всё мало да мало. А Андрея мы как поднимали? Кто ему на первый улей помогал, когда вы только сошлись? Уже забыла?
Вот тут кольнуло по-настоящему, потому что в её словах была половина правды. Когда мы только начинали, Галина Сергеевна действительно один раз дала нам деньги на рамки и вощину. Один-единственный раз. Пять лет назад. Но эта помощь тянулась за нами все годы, как долг с такими процентами, который невозможно закрыть, сколько ни отдавай.
— Я вернула вам всё той же осенью, — ответила я. — С первой продажи мёда. Вы тогда ещё сказали: «Ну хоть кто-то в семье честный».
Галина Сергеевна будто не вспомнила. Вернее, вспомнила прекрасно, но при свидетелях ей было выгоднее сделать вид, что такого не было.
— Слышите? — Она всплеснула руками и снова приложила пальцы к виску. — Она мне мои же слова в лицо бросает. При людях. Родная кровь называется.
Родной крови между нами не было. Но на этой кухне, за этим столом, где мне выделили место у прохода, родство измерялось не тем, кто кому кем приходится. Здесь родным становился тот, кто стоял на нужной стороне.
И тогда я сделала то, о чём потом ещё долго вспоминала. Я посмотрела на всех сидящих — на этих людей, которые ели мой мёд, улыбались и рассуждали о благодарности, — и сказала:
— Если кто-то считает эти деньги общими, пожалуйста. Галина Сергеевна, приходите в лавку. Работайте на долю, как я. Вставайте в четыре утра, качайте мёд, стойте у трассы под дождём, торгуйте, считайте сдачу. Места хватит. Тогда и забирайте свою половину честно.
Мне казалось, что это прозвучит справедливо. Но по лицам я поняла раньше, чем успела договорить: для них это прозвучало жестоко.
— Ты что, старую женщину за прилавок выгоняешь? — ахнула Юлия. — Да ещё при всех? Совсем совесть потеряла?
Галина Сергеевна прижала пальцы к виску и тяжело опустилась на стул, словно ей резко стало плохо. Кто-то сразу вскочил за водой. И за одну минуту всё перевернулось: уже не я была человеком, у которого годами молча забирали заработанное, — теперь виновницей этой сцены сделали меня.