— И чего ты опять зависла у меня за спиной? — бросил Андрей, застёгивая молнию на куртке. — Суббота же. Всё как обычно, ты сама знаешь.
Я знала. Уже пять лет знала.
Каждую субботу он доставал из кладовки невзрачный серый пакет и две трёхлитровые ёмкости, относил всё это к машине, укладывал в багажник и ехал к матери. Домой возвращался ближе к обеду: довольный, с запахом бензина на одежде и её выпечки — на руках. «Завёз ей немного, пару банок», — говорил он, а я молча кивала. И ведь действительно думала: ну пара банок, что с того. У меня и без этого забот хватало: сто двадцать ульев, откачка, торговая точка у трассы, ярмарки по выходным. Мёд не станет ждать, пока ты выясняешь, кто прав, а кто нет.
В то утро за кухонным столом сидел Кирилл. Он заносил в телефон данные по вчерашней откачке. Сын у меня неразговорчивый, зато с цифрами ладит лучше, чем с людьми.
— Мам, — произнёс он, даже не подняв глаз от экрана. — А почему у нас сезонная выручка будто на две равные части уходит?
— В смысле — на две части? — я не сразу поняла.
Кирилл повернул ко мне телефон. На экране была таблица: ровная, аккуратная, разбитая по месяцам. Доходы. Расходы. И отдельная строка, выделенная жёлтым, — он сам её пометил, потому что она показалась ему странной. «Матери».
Я уставилась на сумму и сначала даже не смогла сообразить, что вижу. Число было слишком крупным для «пары банок».
— Это только за лето, — негромко сказал Кирилл. — Сто шестьдесят тысяч гривен. Я сначала решил, что где-то ошибся.
Но он не ошибся. Кирилл в таких вещах не промахивается — это у него от меня. Сто шестьдесят тысяч гривен. За одно лето мёда, который я качала затемно, в четыре утра, пока ещё лежит роса и пчёлы спокойнее. Половина заработанного. Ровно половина всего, что мы получили, каждую субботу уезжала в сером пакете, а ко мне возвращалась только запахом чужих пирогов.
Андрей вошёл на кухню, увидел наши лица и мгновенно всё понял. У него лицо всегда быстрее слов.
— А, проверку устроили? — усмехнулся он и потянулся за ключами со стола. — Ирин, ну что ты начинаешь. Если по большому счёту, это вообще мелочи. Мать одна, ей нужнее.
— Сто шестьдесят тысяч гривен — мелочи?
— Так это же за всё лето, — он легко махнул рукой, словно мог одним жестом разбить эту сумму на маленькие, безобидные кусочки. — Подели по месяцам — и что там выйдет? Ерунда. Мы ещё не старые, выкрутимся. А ей семьдесят четыре. Куда ей одной?
Именно эта лёгкость меня и ударила сильнее всего. Не сама сумма даже. А то, как спокойно он разложил её по месяцам, будто от этого она перестала существовать. Я нащупала в кармане фартука маленький кусочек воска и стала мять его пальцами. У меня такая привычка: руки делают сами, когда внутри всё начинает дрожать.
Я ведь уже пыталась говорить. Не в тот день — раньше. На второй год, когда заметила, что к осени в сейфе остаётся куда меньше денег, чем должно было быть по моим подсчётам, я спросила прямо: куда они деваются. Тогда Андрей обнял меня, прижал к себе и стал объяснять, что мать после ухода отца совсем ослабла — отец бросил её много лет назад, — что стыдно считать копейки для родного человека, что он мужчина и обязан помогать. И я отступила. Его мать и правда жила одна. А я хорошо знала, что значит тянуть всё одной: мои родители давно уехали к сестре на север, а дом с землёй оставили мне, так что всё хозяйство легло на мои плечи. Я тогда подумала: ну как тут запретишь?
На третий год я снова завела этот разговор, уже осторожнее. Предложила возить не каждую субботу, а хотя бы через одну. Андрей согласился так быстро и охотно, что я даже обрадовалась. Только потом он продолжил уезжать по субботам, как и прежде. И я поняла: его «хорошо» на самом деле означает «отстань, я всё равно сделаю по-своему». После этого я больше не поднимала тему. Мёд ждать не будет, лавка сама себя не откроет, а к вечеру у меня уже не оставалось сил на ссоры. Проще было качать дальше и лишний раз не заглядывать в сейф.
— Андрей, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Давай хотя бы вместе решать, сколько отдавать. Это ведь не только твои деньги. Это моя земля. Мои пчёлы. Мой труд.
— Конечно, вместе, — ответил он уже у двери. — Вернусь — спокойно всё обсудим. Только не накручивай себя на ровном месте.
Но обсуждать он ничего не стал. Просто уехал, нагруженный, как и все предыдущие двести шестьдесят суббот. А я осталась посреди кухни с зажатым в кулаке воском и с цифрой в голове, которую уже невозможно было разложить по месяцам и назвать пустяком.
И тогда я ясно поняла: если промолчу и сейчас, это станет правилом навсегда.