Если же такой строки не окажется, само это отсутствие могло стать не менее важным доказательством: значит, подпись у него выбили тогда, когда он уже не понимал, что делает.
Оставалось понять одно: где искать этот блокнот? Оксана утверждала, будто собрала мои вещи полностью. Я опустилась прямо возле сумок и начала лихорадочно перебирать всё подряд. Платья, свитера, книги, косметичка, какие-то старые тетради — всё летело на асфальт. Соседи проходили мимо, останавливались, смотрели с растерянным любопытством, но мне было уже всё равно.
На самом дне последней коробки пальцы наткнулись на потёртую папку с моими детскими рисунками. Я машинально раскрыла её — и между пожелтевшими листами увидела тонкий конверт. На нём было написано моё имя. Папин почерк я узнала сразу, только буквы выглядели непривычно: кривые, дрожащие, будто рука почти не слушалась.
«Марина, если это письмо попало к тебе, значит, меня уже нет, а Оксана начала свой план. Прости, дочка. Я оказался слабым, слишком доверчивым. Когда мне стало совсем плохо, она привезла какого-то своего человека. Я не знаю, что именно она подсунула мне на подпись. Я думал, это бумаги на лечение…»
На этом запись обрывалась.
У меня будто воздух из груди вырвали. Это был не просто прощальный листок. Это была ниточка, за которую можно было тянуть. Отец не отдавал ей квартиру по доброй воле. Его обманули. Его беспомощностью воспользовались в тот момент, когда он не мог себя защитить.
Я быстро собрала разбросанные вещи обратно. Внутри уже не было той пустоты, с которой я вышла из подъезда. Теперь у меня появилась цель. Я не собиралась покорно идти в ипотеку, как мечтала мачеха. Я должна была найти нотариуса, поставившего печать на этой фальшивке. И того самого мужчину в костюме, о котором рассказывала баба Нина.
Я подняла взгляд к окнам нашей квартиры. В ту же секунду занавеска чуть шевельнулась. Оксана стояла за стеклом и смотрела вниз. Потом она медленно подняла чашку — мою любимую, с надписью «Лучшей дочке» — и нарочно сделала глоток, не отводя глаз. На её губах застыла победная, наглая улыбка.
— Что ж, Оксана Павловна, — тихо сказала я, вытирая лицо рукавом и чувствуя, как внутри вместо отчаяния появляется холодная твёрдость. — Хотела войны? Будет тебе война. Замки можно заменить, но правду за дверью не запереть.
Я больше не позволила себе плакать. Достав телефон, я набрала номер старого папиного знакомого, который много лет работал в архиве. Мне нужно было узнать всё, что только возможно, о прошлом этой женщины. Откуда она вообще взялась рядом с отцом? Почему появилась именно в санатории, куда он поехал восстанавливаться после первого приступа?
К вечеру город погрузился в серые сумерки, а я уже ехала в дешёвый хостел на окраине. Со мной были три сумки, письмо, которое могло стать уликой, и решимость вернуть себе не только жильё, но и своё место в жизни отца. Это была первая схватка в большой войне, проиграть которую я не имела права. Впереди ждали адвокат, запросы, документы, свидетели и доказательства того, что договор дарения был лишь видимой частью чужого продуманного плана. В одном я была уверена: папа верил в меня, а значит, я не должна была его подвести.
Хостел встретил меня облупленными стенами, скрипучей железной кроватью и резким запахом дешёвой хлорки. Казалось, ниже падать уже некуда. Но именно в этой тесной, чужой комнатушке я окончательно перестала быть испуганной дочерью, которую можно вытолкнуть за дверь и заставить молчать. Письмо отца, найденное среди детских рисунков, словно обжигало ладони. Оно стало для меня и защитой, и оружием против Оксаны.
Следующее утро началось не с кофе и не с попытки прийти в себя, а с визита к юристу. Его посоветовал папин давний приятель. Роман Дмитриевич оказался мужчиной с внимательным, цепким взглядом и глубокими складками у переносицы. Он долго рассматривал обрывок письма, несколько раз перечитал строки, потом отложил лист и задумчиво потер лоб.
— Само по себе это письмо — косвенное доказательство, Марина Сергеевна, — наконец сказал он. — Но если добавить показания вашей соседки, бабы Нины, можно попытаться доказать порок воли. Нам нужно подтвердить, что Сергей на момент подписания не осознавал содержание документа из-за болезни и сильных препаратов. Тогда сделку можно будет оспаривать. Но ключевая фигура здесь — нотариус. Тот, кто удостоверил дарственную.
Имя у меня уже было. В выписке, которую прислал официальный нотариальный орган, значился некий Анатолий А. В. Его контора располагалась на другом конце города, в современном бизнес-центре, больше похожем на закрытую крепость, чем на обычное офисное здание.
Следующую неделю я фактически провела возле этого места. Я не сидела сложа руки и не ждала, когда суд сам во всём разберётся. Я приходила утром, уходила вечером, наблюдала за входом, запоминала лица, машины, привычки охраны. Мне нужно было увидеть человека, который помог Оксане сломать мою жизнь.
На пятый день он появился. Из дорогого внедорожника вышел мужчина в сером костюме — именно такой, как описывала баба Нина. Но через мгновение произошло то, чего я не ожидала: следом из машины вышла Оксана.
Они вовсе не выглядели как юрист и клиентка. Оксана смеялась, он наклонился к ней слишком близко, потом легко приобнял за талию, и они вместе направились ко входу. У меня сердце будто сорвалось вниз. Значит, это был не просто нотариус, которому заплатили за услугу. Это был сообщник. А возможно, человек, куда более близкий ей, чем я могла представить.
Через час я почти ворвалась в кабинет Романа Дмитриевича.
— Я видела их вместе! — выпалила я, едва закрыв за собой дверь. — Оксана и этот Анатолий знакомы. И не вчера познакомились. Это сговор!
Адвокат сразу выпрямился, взгляд у него стал живым и острым.
— Вот это уже совсем другой разговор, — произнёс он. — Если между ними существовала личная связь до оформления сделки, это серьёзное нарушение нотариальной этики. При определённых обстоятельствах можно говорить и об уголовной плоскости. Но нам нужны не догадки, а твёрдые доказательства.
С того дня я стала действовать почти одержимо. В памяти всплыло, что отец познакомился с Оксаной в санатории «Тихий берег». Я купила билет на последние деньги и поехала туда, потому что больше не могла позволить себе ждать.
Двое суток я ходила по кабинетам, просила, объясняла, показывала документы, ловила на себе усталые и настороженные взгляды администрации. Большинство отмахивалось: мол, прошло время, людей много, кто теперь вспомнит. Но наконец одна пожилая медсестра, которая помнила отца, согласилась поговорить со мной в коридоре, подальше от посторонних ушей.
— Сергей? Конечно, помню, — тихо сказала она. — Спокойный был мужчина, вежливый, хороший. А вот Оксана… она ведь у нас не отдыхала. Она работала в столовой.
Женщина оглянулась и ещё сильнее понизила голос.
— И нотариус ваш, Анатолий, приезжал к ней сюда два раза. Мы тогда ещё между собой шутили, что у Оксанки богатый ухажёр появился. А потом случилось кое-что совсем странное.