— Без меня ты, курица, и на кусок хлеба не заработаешь.
В тот день работу я лишилась в 16:20, а мужа — ближе к семи вечера. Формально, конечно, это случилось не сразу, но по сути всё закончилось именно тогда.
Домой я пришла с картонной коробкой в руках. Внутри болтались моя чашка, снимок нашего цеха, степлер и крошечный кактус, который каким-то чудом пережил трёх начальников подряд. Анатолий сидел на кухне, склонившись над инкубатором. Из пластикового контейнера у батареи тонко и беспокойно пищали цыплята.
Я даже пальто не успела снять. Просто сказала, что меня сократили: место ликвидировали. Анатолий, не поднимая глаз от инструкции, бросил, что завод давно был «мертвецом на ходу». Я ждала хоть какого-то человеческого вопроса — как я, что теперь будем делать, нужна ли мне поддержка. Но он только заметил коробку, криво усмехнулся и произнёс ту самую фразу про курицу и хлеб. А потом засвистел первые ноты «Киевского вальса».
Эту мелодию он в последние годы использовал как ширму. Стоило разговору стать неудобным — и Анатолий начинал насвистывать, будто исчезал из кухни, оставаясь при этом на стуле. Я чихнула, в носу сразу защипало. Когда я спросила про цыплят, он спокойно объяснил, что на даче им холодно. А мою аллергию в очередной раз назвал выдумкой: мол, пять лет жили — и ничего.
Пять лет я чихала. Пять лет ходила к врачу и каждый раз слышала одно и то же: как можно меньше контакта с пером, птичьей пылью и кормом. Но весной виноватой назначалась весна, зимой — сухой воздух, летом — тополиный пух. Куры при этом оставались безупречными и невиновными в любое время года.
И тогда во мне произошло что-то очень тихое и окончательное. Я не стала кричать. Не швырнула инкубатор на пол. Не начала перечислять пятнадцать лет брака, обиды и уступки. Я просто поставила коробку с кактусом на табурет и сказала, что многое для себя поняла.
Наутро я открыла сайты с вакансиями. А ровно через полгода вышла из РАГСа под руку с Владимиром Павловичем — владельцем фирмы, где Анатолий работал кладовщиком на полставки. Анатолий и правда плакал. Только совсем не так, как мне когда-то представлялось.
Куриное королевство
Куры вошли в нашу семейную жизнь шесть лет назад. Анатолию тогда исполнилось пятьдесят. После давней травмы спины он оставил тяжёлую работу и устроился на неполный день в компанию, торговавшую стройматериалами. Денег в доме стало меньше, зато свободных часов у него прибавилось. И однажды ему срочно понадобилось дело для души.
У нас была небольшая дача в двадцати километрах от города, поэтому первые шесть обычных несушек я восприняла почти с радостью. Свежие яйца, грядки, птицы копошатся в траве — картина казалась мирной и даже уютной. Но потом Анатолий наткнулся на форум птицеводов и выучил слово «орпингтон».
Золотистые орпингтоны поразили его воображение как высшая форма деревенской красоты. На фотографиях эти огромные пушистые птицы выглядели так, будто их собрали из двух подушек, важности и самоуважения. Уже через месяц муж привёз трёх белых, худых и чрезвычайно деятельных кур, торжественно объявив их «чистой линией». Новые «аристократки» больше походили на нервных секретарш перед квартальным отчётом, но заводчику Анатолий доверял куда сильнее, чем собственным глазам.
Сухое замечание очевидца
Однажды к нам на дачу заглянул сосед Виктор Андреевич, который держал кур почти тридцать лет. Анатолий выпрямился, расправил плечи и с гордостью представил белых птиц как золотистых орпингтонов. Виктор Андреевич посмотрел сперва на курицу, затем на хозяина и сухо сказал:
— Толя, я не англичанин, но белое от золотого всё-таки отличаю.
После этого Анатолий ещё неделю объяснял, что правильный окрас появится позже. Окрас так и не появился, зато куры неслись отлично. Со стороны история могла показаться смешной. Но за ней пряталась привычная для нашей семьи цена: слова чужого мужчины Анатолий хотя бы принимал к обсуждению, а мои жалобы на аллергию годами не считал достойными ответа.
Аллергия и свист
Пока птицы жили на даче, всё ещё можно было терпеть. Настоящие трудности начинались весной, когда Анатолий приносил домой инкубатор, или осенью, когда забирал молодняк «буквально на пару ночей». Эти две ночи без труда превращались в две недели. В кладовке рядом с кухней появлялись клетки, корм, перья, мелкая пыль и стойкий запах. У меня краснели глаза, начинался насморк, а иногда раздражалась кожа.
На просьбы не держать птиц в квартире муж отвечал одинаково: потерпи, осталось три дня, не начинай. Он искренне считал себя хорошим человеком. Возможно, таким и был — до тех пор, пока ради чужого здоровья ему не приходилось менять собственные планы.
Поначалу его свист мне даже нравился. «Киевский вальс» у Анатолия выходил красиво. Но постепенно мелодия превратилась в способ не участвовать в разговоре. Я напоминала о мастере, о поездке к маме, о приступе аллергии — и вместо ответа слышала всё те же четыре ноты. Однажды я прямо спросила, понимает ли он, что начинает свистеть каждый раз, когда не хочет отвечать. Анатолий назвал это ерундой и тут же снова засвистел.
Любовь удивительным образом делает человека терпеливым к вещам, которые спустя годы кажутся совершенно недопустимыми.
Завод
На заводе металлоконструкций я отработала двадцать один год. Сначала была оператором, позже перешла в отдел комплектации. Последние годы на этом месте стали для меня отдельной жизнью, где всё держалось на сроках, бумагах, металле и умении не терять самообладания.