На первой же странице было напечатано: «Стороны договорились о передаче исключительных прав на товарный знак, а также на конструкторскую документацию».
То есть лекала. Мои схемы. Все чертежи, над которыми я сидела ночами. Все шесть моделей. Тот самый живой край, который я месяцами выводила вручную, пока дерево не начинало выглядеть так, будто его не сделали, а просто услышали.
Ниже шла доля — пятьдесят один процент. Оценка была привязана к тому самому урезанному графику, где цифры выглядели так, будто наше дело уже наполовину обесценили.
Они не собирались ничего обсуждать.
Они уже всё решили.
Им оставалось только получить подпись. И по тому, как спешил заместитель, было ясно: они даже не допускали мысли, что сегодня уйдут без неё.
Я медленно подняла взгляд.
Антон стоял напротив и ждал. На лице у него держалась аккуратная, служебная улыбка — такая, с какой разговаривают с человеком, которого считают мелкой частью чужого механизма, но на минуту вынуждены быть вежливыми.
— Я передам, — произнесла я.
И папку ему не вернула.
Спустя минуту в фойе вышел сам Шагаев. Он заметил меня с договором в руках и на мгновение растерялся. Меня он, конечно, не узнал. Зато мгновенно решил, что перед ним кто-то, от кого может зависеть исход сделки.
И тут же сменил тон.
— А, вы тоже из «Кряжа»? — Он приблизился уже совсем иначе, почти дружелюбно. — Послушайте, возможно, я там, в зале, перегнул. Бываю резким, признаю. Вы переживаете за своих — это нормально. Более того, скажу прямо: команда у вас сильная. Руки грамотные, вкус чувствуется.
Он говорил мягко, почти доверительно, и от этого становилось неприятнее, чем от прежней грубости. Грубость хотя бы не притворялась чем-то другим.
— Знаете, как будет, — продолжил он тише, словно посвящал меня в важный секрет. — Когда мы войдём в проект, часть людей, конечно, придётся заменить. Бизнес есть бизнес. Но вас я бы оставил. Видно, что вы толковая. Поставил бы менеджером линии. Нормальная ставка, полный пакет, стабильность. Останетесь при любимом деле, только без всей этой головной боли. Подумайте. По-человечески ведь всем будет проще.
И в какой-то миг — короткий, стыдный, почти незаметный — мне действительно стало легче.
Вот он, простой выход.
Не бороться. Не доказывать. Просто отдать папку, кивнуть, согласиться на зарплату и место рядом с тем, что когда-то было моим. Без бессонных ночей, без кредитов, без страха, что завтра не хватит денег на дерево или на оплату людям. Он заберёт название, мастерскую, право решать. А я получу должность, расписание и спокойные вечера.
От него пахло дорогим парфюмом — сладким, тяжёлым, слишком настойчивым. Этот запах внезапно подступил к горлу тошнотой.
Потому что я вспомнила другой запах.
Древесную пыль. Свежий дубовый спил — терпкий, тёплый, с лёгкой горчинкой. Ясень, в котором всегда есть что-то медовое. Утро в цеху, когда я прихожу первой, открываю дверь и щёлкаю выключателем. Ещё пусто, ещё тихо, но я уже знаю: через час сюда войдут одиннадцать человек.
Костя, которого я с нуля вытянула в мастера.
Лена, одна поднимающая двоих детей.
Их он собирался «заменить», потому что так якобы устроен бизнес.
Четыре года назад у меня не было почти ничего. Один старый станок, взятый после чьего-то закрывшегося производства, и гараж, который сосед сдавал мне за смешные деньги. Первый заказ — обеденный стол — я делала три недели. По ночам. Днём я работала сборщицей на чужой мебельной фабрике, а вечером ехала в свой холодный гараж и пыталась убедить себя, что справлюсь.
Руки болели и не слушались. Дуб капризничал, шёл трещинами. Две заготовки я испортила окончательно, над третьей сидела и плакала от усталости и злости.
Когда заказчица приехала за столом, она провела ладонью по столешнице — точно так же, как утром это сделала я на выставке, — и сказала:
«Он живой. Будто дерево ещё дышит».
За тот стол я получила меньше, чем ушло на материалы. Но именно тогда поняла: возвращаться к чужим деталям и чужим решениям я уже не смогу.
Потом появился второй заказ. За ним третий. Я училась считать не красиво, а честно — так, чтобы хватало на аренду, доски, масло, фурнитуру и хотя бы немного оставалось на следующий месяц. Первым я взяла Костю. Тогда он был худым парнем без разряда и опыта, которого отовсюду выпроваживали после испытательного срока.
Мы вдвоём затаскивали доски по узкой лестнице, потому что грузового лифта в том здании не было. Каждый заработанный гривневый остаток я возвращала обратно — в инструмент, в дерево, в людей.
Ни один инвестор в дорогом костюме не стоял рядом, когда мы таскали щиты на руках. Никто тогда не рассказывал мне про «масштабирование» и «эффективность». Я поднимала всё сама — ладонями, спиной, упрямством. По одной столешнице. По одному заказу. Четыре года подряд.
И теперь человек, увидевший меня впервые сегодня утром, объяснял мне, что без него мой бренд обязательно упрётся в потолок.
— Я подумаю, — сказала я негромко.
Он услышал в этом согласие.
Шагаев довольно хлопнул меня по плечу, будто мы уже обо всём договорились, и направился обратно в зал. На ходу он достал телефон и начал кому-то звонить.
Я осталась в фойе с его договором в руках. Стыдное облегчение постепенно уходило, а вместо него внутри поднималось другое чувство — плотное, холодное и надёжное, как хорошо заточенный инструмент.
За моей спиной в зале уже снова зазвучал голос модератора.