— На эти гроши даже самый дешёвый ламинат заново не положишь, — устало продолжил Андрей. — И мы ведь не на какие-нибудь хрустальные люстры их спускаем. Электрику меняем, потому что провода уже искрами сыплют. Трубы ставим новые, потому что старые постоянно подтекают. Стиральную машину купили, потому что прежняя ревела, как трактор, и бельё мокрым оставляла. Это не прихоть, Валерия. Не роскошь. Это просто возможность жить по-человечески. Мы на это заработали.
Валерия на мгновение окаменела, словно именно эти спокойные слова задели её больнее любого крика. Потом она резко выпустила воздух, будто пыталась стряхнуть с плеч невидимый груз, и снова заговорила — уже тише, но от этой жёсткой, колючей тихости становилось только тревожнее:
— Конечно, заработали! Вы же заработали! А мне, значит, сидеть и ждать, пока вы… пока мне хоть что-то перепадёт?! — голос её снова сорвался, хлёсткий и резкий. — Я не хочу быть вашей наследницей! Я хочу быть дочерью, которой родители сами скажут: «Тебе трудно? Давай мы поможем». А не той, кому потом сунут старьё и объявят: «Вот, теперь это твоё». Да мне ничего вашего не надо, понимаете? Мне нужно, чтобы вы были со мной. Чтобы видели, как я выматываюсь. А вы вместо этого плитку выбираете да ковры прикидываете!
Она схватила сумку так поспешно, будто боялась, что её сейчас остановят и заставят остаться. Уже у самой двери, не повернув головы, Валерия бросила фразу тяжело и зло, словно камень в тёмную воду:
— Вам всё равно, что со мной будет. Где я окажусь, на что стану жить, что буду есть. Главное — ремонт доделать и ходить потом любоваться. А что у вашей дочери творится, вам безразлично! Дачу я вам никогда не прощу. Никогда!
Дверь ударила о косяк и захлопнулась. После этого в квартире стало так тихо, будто воздух загустел и прилип к стенам, как сырость после затяжного дождя.
Андрей не сразу пошевелился. Потом медленно повесил куртку на крючок и провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя весь этот разговор.
— Ну вот, поговорили, — произнёс он ровно, почти без выражения.
Но Галина заметила, как дрожат у него пальцы.
Она опустилась на стул и обняла себя за плечи, будто пыталась удержать внутри боль, которая уже рвалась наружу.
«Она ведь не от злости, — убеждала себя Галина. — Просто устала. Просто боится. Просто ей кажется, что жизнь с ней несправедлива». Только легче от этих объяснений не становилось.
За день до этой ссоры к ним забегала Ирина — соседка снизу, женщина около сорока, с постоянно растрёпанными волосами и добрыми, немного уставшими глазами. Она трудилась администратором в частной клинике, часто брала ночные смены, откладывала деньги на курсы английского, но всё равно умудрялась находить минуту, чтобы подняться к Галине: то с пачкой печенья, то просто узнать, не нужна ли помощь.
В тот раз Ирина принесла коробку старой, но целой посуды. Нашла её на антресолях и решила, что во время ремонта соседям пригодится хоть что-то нормальное.
— Тут тарелки, кружки… Ничего особенного, конечно, но всё чистое, — сказала она, ставя коробку на кухонный стол и чуть переводя дыхание. — У вас же сейчас, наверное, всё по коробкам распихано. Даже чаю спокойно не выпить.
Галина тогда едва не расплакалась. Не из-за тарелок и чашек — из-за самого жеста. Кто-то просто подумал о них. Пришёл не требовать, не упрекать, не подсчитывать чужое, а принести то, чем мог поделиться.
— Ириночка, ну зачем же ты… Да что ты, право, — начала было отказываться Галина, но соседка только отмахнулась.
— Ой, перестаньте. У меня этого добра полно, ставить уже некуда, выбросить жалко. А так хоть людям пригодится.
Они тогда пили чай из простых новых для Галины кружек — без рисунков, без красоты, зато тёплых в ладонях. Разговаривали о пустяках: о погоде, о том, как снова подорожали продукты, о перегоревшей лампочке в подъезде. И в этой самой обычной беседе Галина вдруг впервые за долгое время почувствовала: она не одна. Мир не состоит только из обид, претензий и вечного долга перед кем-то.
А вечером появилась Валерия. И всё это хрупкое чувство рассыпалось.
Ремонт продвигался тяжело. Не столько из-за денег, сколько из-за внутреннего ощущения, будто каждый забитый гвоздь звучит упрёком. Галина старалась не возвращаться мыслями к дочери, но они всё равно лезли в голову, надоедливые и липкие, как мухи в душный день.
Однажды утром Андрей ушёл в магазин, а Галина осталась одна среди коробок, укрывной плёнки и терпкого запаха свежей краски. Она опустилась прямо на пол, прислонилась спиной к стене и зажмурилась.
«Мы не плохие родители», — беззвучно повторяла она внутри себя.