Вспомнилось, как Полина лежала, отвернувшись к стене, и тихо повторяла: «Не оправдывай его». Вспомнились двадцать четыре платежа — по пятнадцать с лишним тысяч гривен каждый. И те вечера, когда я возвращалась почти в десять, а на кухне меня ждал разогретый ужин: его оставляла мне моя девочка-подросток, пока я рассчитывалась за чужие ошибки.
Я поднялась со стула.
— Владимир, я тебя выслушала. Теперь послушай ты.
Я говорила спокойно. Даже слишком спокойно.
— Твои долги я закрывала два года. Одна. Триста сорок тысяч гривен основного долга, а с процентами вышло примерно триста шестьдесят пять. Двадцать четыре платежа. Всё это время я тянула две работы, приходила домой поздно вечером, а Полина взрослела почти без меня. Потому что я платила за тебя. За деньги, которые ты спустил на свою новую жизнь.
Он не поднимал глаз, смотрел в столешницу.
— Сорок семь воскресений она ждала, что ты позвонишь. В четырнадцать лет — ждала. В день рождения ты не набрал. В пятнадцать — тоже. В феврале ей исполнилось восемнадцать. За пять лет от тебя не было ни одного слова. Ни разу, Владимир.
— Елена, я понимаю… я виноват.
— Ты сделал выбор тогда, пять лет назад, — произнесла я негромко, но он сразу замолчал. — Это был именно твой выбор. Я его приняла. Полина тоже, как смогла. Всё, что случилось с тобой потом, — это уже твоя жизнь. Твои поступки. Твои решения. Я к ним отношения не имею.
Я взяла телефон со стола.
— У тебя есть мать. Татьяна Сергеевна. Она живёт на Соборной. Ей семьдесят два. Сегодня утром я ей звонила и предупредила, что ты, возможно, приедешь. Она сказала: пусть приезжает.
Он поднял на меня глаза.
— Маме семьдесят два… ей самой тяжело.
— Владимир, — я уже открывала приложение и вводила адрес, — я закажу тебе машину.
Он вдруг повернул голову к коридору.
— Полина… Полина, подожди.
Дверь её комнаты открылась почти сразу. Дочь вышла и остановилась в проёме. Спокойная, собранная, взрослая. Ей было всего восемнадцать, но смотрела она так, будто внутри всё давно разложила по местам и больше не собиралась возвращаться к этому.
— Папа, — сказала она тихо, без дрожи в голосе. — Я на тебя не злюсь. Честно. Но помогать тебе я не могу. Ты ушёл, когда мне было тринадцать. Пять лет ты не звонил. Ни одного раза. Для меня ты теперь чужой человек. Я не обвиняю. Просто говорю как есть.
Она развернулась и ушла обратно. Дверь за ней мягко закрылась.
Машина приехала минут через восемь. Я помогла Владимиру подняться. Он вставал медленно, с усилием, цепляясь одной рукой за трость, другой — за край стола. Я проводила его до лифта и нажала кнопку вызова.
Перед тем как войти, он обернулся.
— Елена… я знаю, что был неправ. Во всём.
— Да, — ответила я. — Знаешь.
Лифтовые двери сомкнулись.
Я вернулась в квартиру и какое-то время просто стояла в прихожей. Внутри было непривычно тихо. Через несколько минут снизу донёсся звук отъезжающей машины.
Прошло три недели. Позвонила Татьяна Сергеевна. Сказала, что Владимир действительно приехал и теперь живёт у неё. Голос у неё был усталый, потерянный. Мне стало её жаль. Семьдесят два года — и на её плечи снова легло то, что она не выбирала. Она ведь тоже ни в чём не виновата.
Ещё через несколько дней я случайно увидела страницу Дарьи в соцсети. Открыла — и замерла. Свадебные фотографии. Февраль этого года. Белое платье, сияющая улыбка, рядом другой мужчина. Пока Владимир лежал в больнице после инсульта, она выходила замуж.
Я закрыла страницу.
Позже спросила у Полины:
— Ты не жалеешь о том, что сказала ему?
Она покачала головой.
— Нет. Я сказала правду.
— Да, — ответила я. — Правду.
Я действительно не держу на него зла. Не говорю это для красивых слов — злости во мне больше нет. За пять лет она выгорела, ушла, осыпалась. Осталась только усталость от всей этой долгой истории. И один вопрос, на который я до сих пор не могу ответить окончательно.
Он пришёл ко мне с тростью. Ему сорок девять. После инсульта. А я закрыла за ним дверь и вызвала такси.
Одни, услышав эту историю, говорят: я поступила правильно. Он сам выбрал свою дорогу — пусть теперь живёт с последствиями. Другие качают головой: больной человек, пятнадцать лет вместе, разве нельзя было по-другому?
А я и сама не знаю.
Как бы вы поступили на моём месте — закрыли бы дверь и отправили его к матери или всё-таки впустили бы?