Илья Сергеевич выдал Марине отдельную карту «на хозяйство» и с первого же дня потребовал отчётность за каждую мелочь — вплоть до булки хлеба и пачки соли. Чеки она должна была складывать в конверт на его письменном столе, будто не жила в семье, а работала у них экономкой на испытательном сроке.
Кристина, наоборот, действовала мягче и потому больнее. Она подолгу выспрашивала Марину о детстве: где та росла, кто её воспитывал, чего ей не хватало, о чём она мечтала. Марина поначалу отвечала честно, принимая эти разговоры за попытку сблизиться. Но потом за ужином Кристина пересказывала услышанное гостям — с такими интонациями, что любая старая рана превращалась в забавную семейную байку.
— Наша Марина, оказывается, с детства грезила большой семьёй, — однажды произнесла она при посторонних, лениво крутя в пальцах бокал. — Прямо как бедная сиротка из старого кино. Только кино почему-то решило поселиться именно у нас.
Марина успела выйти в коридор прежде, чем слёзы сорвались с ресниц. Дмитрий нашёл её у лестницы, растерянно сказал, что Кристина просто несёт глупости и не стоит принимать это близко к сердцу. Тогда Марина попросила его повторить то же самое за столом, при всех. Он опустил взгляд на узор ковра и промолчал. И этим молчанием, таким привычным и удобным для него, каждый раз будто ставил подпись под новым листом её одиночества.
Зимой Татьяна Викторовна заявила, что из шкатулки пропали жемчужные серьги, и без всяких доказательств обвинила Марину. Её заперли в кладовке возле гаража — «чтобы было время подумать». Утром серьги обнаружились в косметичке самой хозяйки дома. Дмитрий потом уверял, что ничего не знал: мать сказала ему, будто Марина осталась ночевать у подруги. Телефон Марины всю ночь пролежал в ящике стола Татьяны Викторовны. Она увидела его там собственными глазами и впервые поняла, что этого уже не сможет простить даже молча, внутри себя.
Весной тест показал две полоски. Марина смотрела на них долго, почти не дыша. Это не казалось ей чудом в привычном смысле — скорее тихим, упрямым доказательством, что её жизнь ещё не полностью отнята и всё ещё способна принадлежать ей самой. Дмитрий плакал, осторожно прижимал ладонь к её животу и клялся, что они уедут.
— Наш ребёнок не останется расти в этом доме, — повторял он. — Я что-нибудь придумаю. Мы снимем квартиру, я найду выход.
В тот раз Марина поверила ему в последний раз. Она купила крошечную вязаную шапочку, спрятала её в жестяную коробку из-под печенья и решила объявить о беременности за воскресным ужином. Ей хотелось произнести это при всех, чтобы даже Татьяна Викторовна не смогла сделать вид, будто этого ребёнка не существует.
Но накануне ужина пропало рубиновое кольцо — старинная семейная реликвия Ларионовых. Дом мгновенно встал на уши. Распахивали шкафы, выворачивали ящики, перетряхивали сумки, проверяли комнаты одну за другой. Кольцо нашли в той самой коробке из-под печенья, рядом с маленькой детской шапочкой.
— Как трогательно, — протянула Кристина, уже держа телефон наготове. — Воровство с нежным намёком на материнство.
— Я его не брала, — сказала Марина.
Татьяна Викторовна подошла почти вплотную. На её лице не было ни тени удивления, и именно это Марина запомнила яснее всего.
— Ты пришла в мой дом с пустыми руками и решила, что имеешь право унести отсюда всё, до чего сумеешь дотянуться.
— Я беременна.
Дмитрий стоял у камина. Марина ждала, что он наконец сделает шаг к ней, встанет рядом, скажет хоть одно твёрдое слово. Он чуть выпрямился — и остановился, словно передумал на полпути.
— Это правда, — произнёс он почти шёпотом.
— Правда? — Татьяна Викторовна резко повернулась к сыну. — А ты уверен, что ребёнок твой? Сначала кольцо, потом беременность, потом претензии на половину имущества. Старая схема, сынок. Просто ты у нас слишком добрый.
Дмитрий закрыл глаза. И в эту секунду Марина вдруг ощутила ледяную ясность: он никогда её не выберет. Не потому, что не любит, а потому, что выбор требует внутреннего стержня, а его в этом доме с детства учили сгибаться.
Татьяна Викторовна толкнула её в плечо. Марина потеряла равновесие, ударилась бедром о тяжёлое кресло, и резкая боль полоснула по животу так внезапно, что она вцепилась пальцами в спинку. Потом была кровь, суета, быстрые шаги, лицо Дмитрия — наконец по-настоящему испуганное — и жёсткий голос Ильи Сергеевича: скорую не вызывать, водитель отвезёт сам, лишний шум семье ни к чему.
В больнице врач говорил ровно и осторожно. Срок — одиннадцать недель. Беременность сохранить не удалось; позднее обращение и сильный стресс сделали своё. Дмитрий сидел рядом, повторял, что всё исправит, что теперь точно всё будет иначе. Марина смотрела мимо него, в окно, на серый больничный двор, и думала только о том, что его слёзы опоздали ровно на одну жизнь.
— Выйди, — попросила она.
— Марина, прости меня.
— Уходить ты умеешь. Вот и сейчас уйди.
Когда её выписали, дома уже лежали подготовленные документы на развод. Татьяна Викторовна успела договориться о другой медицинской справке, где срок беременности выглядел «сомнительным». Илья Сергеевич показал Дмитрию переводы на счёт, открытый на имя Марины, и распечатку переписки с ухажёром, которого никогда не существовало. Подделка была грубой, почти ленивой, но Дмитрию этого хватило: удобная ложь снимала с него вину куда легче, чем любая правда.
— Мне показали документы, — сказал он.
— Ты мог спросить у меня.
— Я устал, Марина. Я хочу развода.
Сам развод Ларионовы превратили почти в торжество: гости, закуски, лента с издевательской надписью, ролик Кристины, поцелуй Дмитрия с Алиной, дочерью банковского партнёра. Когда Марина вышла за ворота, Кристина уже выложила видео с подписью: «Когда охотница за состоянием уходит без состояния».