Из машины первой вышла сотрудница социальной службы. Она крепко держала за руку восьмилетнюю девочку со светлыми волосами и серьёзными голубыми глазами.
София шла по тюремному коридору молча. Ни слёз, ни дрожи, ни детской растерянности. Заключённые, заметив её, один за другим замолкали, будто само присутствие ребёнка в этом месте заставляло их отвести глаза.
В комнате для свиданий Дмитрий уже сидел за столом. Его руки были в наручниках, цепь крепила их к металлической скобе. Он выглядел гораздо худее, чем помнила дочь, а выцветшая оранжевая роба висела на нём почти мешком.
— Моя маленькая… — едва слышно произнёс он, и глаза сразу наполнились влагой.
София сделала несколько медленных шагов. Она не бросилась к нему, не разрыдалась, не вскрикнула.
Она просто подошла ближе…
И обняла его.
Целую минуту они стояли без единого слова. Казалось, даже охрана в помещении перестала дышать.
Потом девочка поднялась на цыпочки, приблизилась к его уху и прошептала что-то настолько тихо, что никто, кроме Дмитрия, не смог разобрать ни звука.
И именно после этого произошло то, чего не ожидал ни один надзиратель.
Лицо Дмитрия побелело. По телу прошла сильная дрожь. Он уставился на дочь, и в его взгляде одновременно вспыхнули ужас и внезапная, почти ослепительная надежда.
— Ты уверена? — спросил он сорвавшимся голосом.
София молча кивнула.
Дмитрий вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол.
— Я не виновен! — закричал он. — Теперь я могу это доказать!
Охранники мгновенно ринулись к нему, решив, что заключённый пытается сопротивляться. Но Дмитрий не боролся с ними. Он плакал — уже не тихо, а навзрыд, с отчаянием, совсем не похожим на ту мёртвую безнадёжность, в которой он прожил последние пять лет.
Владимир наблюдал за происходящим через монитор службы безопасности.
Что-то изменилось.
Не прошло и часа, как он принял решение, способное перечеркнуть всю его карьеру. Он связался с офисом генерального прокурора Техаса и запросил отсрочку казни на семьдесят два часа.
— О каких новых доказательствах вы говорите? — резко потребовал голос на другом конце линии.
Владимир смотрел на остановленный кадр, где было видно лицо Софии.
— О ребёнке, который стал свидетелем того, что мы все упустили.