— Да пошла ты! — Витя вскочил, опрокинув рюмку. Водка растеклась по скатерти темным пятном. — Подавись своей хатой! Нужна ты нам больно. Без тебя справимся!
— Вот и отлично, — кивнула Елена. — Справляйтесь. Взрослые люди, в конце концов.
Она вышла в прихожую, чувствуя спиной ненавидящие взгляды. Руки тряслись, когда она застёгивала молнию на сапогах — тех самых, старых, но начищенных до блеска.
— Ноги твоей чтобы здесь больше не было! — крикнула ей вслед мать. — Отрезанный ломоть! Неблагодарная! Мы тебя растили, кормили, а ты…
Елена открыла дверь подъезда и вдохнула влажный, холодный воздух. Дождь усилился, но ей он показался живой водой. Она шла к остановке, и с каждым шагом ей становилось легче. Словно она сбросила с плеч мешок с камнями, который тащила всю жизнь. Мешок с чужими ожиданиями, чувством вины и долгом, который она не брала.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от банка: «Вам одобрена кредитная карта на специальных условиях». Елена усмехнулась и удалила сообщение. Никаких кредитов. Больше никогда.
Она ехала домой в полупустом автобусе, глядя на огни вечернего города. Мимо проплывали витрины магазинов, светящиеся окна домов. Где-то там, в одном из этих окон, сидела сейчас её семья, перемывая ей кости, обвиняя в чёрствости и жадности. Наверняка мать уже звонит тётке Вале, чтобы пожаловаться на «змею, пригретую на груди».
Но это больше не трогало. Точнее, трогало, но как-то отстранённо, как сюжет плохой мелодрамы по телевизору. Елена вдруг поняла, что сегодня она выплатила не только ипотеку. Она выплатила свой долг перед прошлым. Она купила себе не просто стены, а право говорить «нет». Право не быть удобной. Право жить свою жизнь.
Автобус остановился. Елена вышла, зашла в любимую пекарню у дома. Там пахло ванилью и корицей.
— Мне, пожалуйста, эклер. И капучино. Большой, — сказала она девушке за прилавком.
— Нет. Я здесь посижу.
Она села за столик у окна, откусила кусок пирожного. Сладкий крем таял во рту. Впереди был вечер. Свободный вечер. Она придёт домой, включит любимый джаз, зажжёт свечи и будет просто смотреть на свои стены. Свои. От плинтуса до потолка. И никто не посмеет сказать ей, что она занимает слишком много места.
Жизнь, оказывается, удивительно вкусная штука, когда ешь её своей ложкой, а не ждёшь, пока тебя покормят с чужой, да ещё и попрекнут каждым куском.
Неделя после того разговора прошла в странном вакууме. Телефон молчал. Мать не звонила с утренними жалобами на здоровье, Витя не просил «перехватить пару тысяч до зарплаты». Сначала Елена порывалась позвонить сама — старая привычка быть хорошей дочерью зудела где-то под кожей. Но она одёргивала себя. «Нет. Ты всё сказала. Теперь их ход».
В среду вечером, возвращаясь с работы, она обнаружила у двери своей квартиры незваного гостя. На лестничной площадке, прислонившись к стене, стояла тётя Валя — мамина сестра. Женщина грузная, шумная и всегда знающая, «как лучше».
— Ну здравствуй, племянница, — Валя поджала губы, оглядывая Елену с ног до головы. — Хорошо выглядишь. Цветёшь. А мать там с корвалолом лежит.
— Здравствуй, тёть Валь. Проходи, раз пришла, — Елена отперла дверь. Держать оборону на лестнице не хотелось, соседи у неё были интеллигентные, скандалов не любили.
В квартире Валентина по-хозяйски огляделась. Прошлась по коридору, заглянула в гостиную, цокнула языком, увидев просторную кухню.
— Да-а… Хоромы. И правда, зачем тебе одной столько? Галька правду говорила, тут взвод солдат разместить можно.
— Чай будешь? — проигнорировала выпад Елена.
— Не за чаем я пришла. Совесть у тебя будить пришла, пока она совсем не атрофировалась.
Они сели на кухне. Елена не стала доставать печенье, просто налила кипятка в кружки.
— Лена, ты пойми, — начала Валя, понизив голос до доверительного шепота. — Семья — это главное. Мужики приходят и уходят, друзья предают, а родная кровь — она навсегда. Витька — он же непутёвый, да. Но он брат твой. Если не ты, то кто ему поможет?
— А почему ему надо помогать, тёть Валь? — спокойно спросила Елена. — У него руки есть, ноги есть, голова вроде тоже на месте. Почему он в тридцать восемь лет живёт как подросток, а я должна обеспечивать его «взросление»?
— Потому что ты сильная! Тебе дано больше! — Валентина ударила ладонью по столу. — Ты всегда такая была, упёртая, железная. А он мягкий. Ему поддержка нужна. И потом, это же по-божески — делиться.
— По-божески? — Елена усмехнулась. — А по-божески — это когда мать требует у дочери единственное жильё, чтобы отдать сыну, который палец о палец не ударил? Где был Витя, когда я ремонт делала? Где была мама, когда мне на первый взнос не хватало, и я занимала у чужих людей под проценты? Они тогда сказали: «Твои проблемы, сама заварила кашу — сама и расхлёбывай». Я и расхлебала. Сама.
Валентина насупилась.