Ключи от бабушкиной квартиры лежали на столе у нотариуса, а свекровь смотрела на Полину так, будто та была пустым местом.
— Андрюша, подпиши вот здесь, — Галина Михайловна протянула сыну ручку. — Отказ от наследства в мою пользу. Всё по закону.
Полина стояла в дверях нотариальной конторы и не верила своим ушам. Три часа назад свекровь позвонила и попросила Андрея срочно приехать — «оформить документы по бабушкиному наследству». Полину, разумеется, не пригласили.
Но Полина приехала сама.
— Подожди, — она шагнула в кабинет. — Что значит «отказ»?
Свекровь даже не обернулась.
— Это семейное дело, Полиночка. Тебя не касается.
— Меня не касается наследство мужа?
Галина Михайловна наконец соизволила повернуться. В её глазах читалось привычное превосходство — то самое выражение, которое Полина видела все восемь лет брака.
— Андрюша — наследник. Не ты. Ты вообще никто.
Полина почувствовала, как холодеют пальцы.
Бабушка Андрея — Вера Ивановна — ушла из жизни месяц назад. Тихо, во сне, в свои восемьдесят семь. Последние три года она жила в своей однушке на Соколе, а Полина навещала её каждую неделю.
Не свекровь. Не Андрей. Полина.
Она привозила продукты, убирала квартиру, сидела рядом, когда старушке становилось плохо. Галина Михайловна появлялась у матери раз в месяц — на полчаса, с дежурным тортом и нетерпеливым взглядом на часы.
И теперь эта женщина говорила «семейное дело».
— Андрей, — Полина посмотрела на мужа. — Что происходит?
Он сидел за столом нотариуса, сгорбившись, как провинившийся подросток. Ручка лежала перед ним, но он её не брал.
— Мам говорит, так будет правильно, — пробормотал он. — Квартира должна остаться в семье.
— Она и так в семье. Ты — наследник.
— Но мама…
— Я — его мать, — отчеканила свекровь. — Я имею право. Вера была моей матерью, не твоей.
Полина сделала глубокий вдох.
Вот оно. То, чего она боялась с самого начала.
Свекровь никогда не скрывала своего отношения к невестке. С первого дня знакомства Галина Михайловна дала понять: Полина — временная фигура, случайная попутчица в жизни её драгоценного сына.
«Андрюша мог найти лучше», — говорила она подругам, не особо понижая голос.
«Из простой семьи, без образования нормального», — это уже на семейном ужине, когда Полина вышла на кухню.
«Детей до сих пор нет — может, проблемы со здоровьем?» — шёпотом, но достаточно громко.
Восемь лет Полина терпела. Улыбалась. Делала вид, что не слышит.
Ради мужа. Ради семьи. Ради мира.
И вот результат.
— Андрей, — она присела рядом с мужем. — Посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них не было злости — только усталость и привычная покорность.
— Бабушка хотела, чтобы квартира досталась тебе, — мягко сказала Полина. — Она мне говорила. За неделю до того, как… Она сказала, что ты единственный, кто будет помнить её по-настоящему.
— Вера была старая, — перебила свекровь. — Она уже не соображала, что говорила.
— Она соображала лучше многих, — Полина встала и посмотрела свекрови в глаза. — И вы это знаете.
Галина Михайловна дёрнулась, словно её ударили.
— Как ты смеешь? Я её дочь!
— Вы — дочь, которая навещала мать раз в месяц. Я — невестка, которая была рядом, когда она болела. Когда у неё скакало давление. Когда она не могла выйти из дома за хлебом.
— Это ничего не значит!
— Это значит всё.
Нотариус — пожилой мужчина с седой бородой — откашлялся.
— Прошу прощения, — сказал он осторожно. — Но я должен кое-что уточнить.
Все обернулись к нему.
— Вера Ивановна оставила завещание.
Тишина.
Полина видела, как лицо свекрови вытягивается.
— Какое завещание? — голос Галины Михайловны дрогнул. — Мне никто не говорил о завещании!
— Оно было составлено три недели назад, — нотариус поправил очки. — Я лично заверял. Вера Ивановна пришла сама, без сопровождения. Была в ясном уме и твёрдой памяти.
— Это невозможно! Она едва ходила!
— Тем не менее. Документ составлен по всем правилам.
Он достал из папки сложенный лист бумаги.
— Согласно завещанию, квартира переходит не Андрею Сергеевичу.
Свекровь торжествующе усмехнулась.
— Вот видите! Я же говорила! Мама всё понимала. Она хотела, чтобы квартира…
— Квартира переходит Полине Викторовне, — закончил нотариус. — Супруге внука.
Полина схватилась за край стола.
— Что?
— Вы не ослышались. Вот копия завещания. Можете ознакомиться.
Галина Михайловна вырвала бумагу из его рук.
Полина видела, как свекровь читает — сначала быстро, потом медленнее, потом снова быстро, словно пытаясь найти ошибку, опечатку, хоть что-то.
— Это подделка, — наконец сказала она. — Это подделка!
— Это официальный документ, — спокойно ответил нотариус. — Зарегистрированный в единой базе.
— Она подговорила мать! — свекровь ткнула пальцем в Полину. — Она манипулировала старой женщиной! Это недействительно! — Галина Михайловна, — голос нотариуса стал жёстче. — Я присутствовал при составлении завещания. Вера Ивановна была полностью дееспособна. Она объяснила свои мотивы чётко и ясно.
— Какие мотивы?
Нотариус помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.
— Она сказала… — он откашлялся. — Она сказала, что единственный человек, который относился к ней как к живому человеку, а не как к будущей наследодательнице — это её внучатая невестка.
Полина закрыла лицо руками.
Слёзы потекли сами — горячие, неостановимые. Она вспомнила последний разговор с бабушкой. Вера Ивановна сидела в кресле у окна, укутанная пледом, и смотрела на весеннее солнце.
«Полинушка, — сказала она тогда. — Ты единственная, кто приходит ко мне просто так. Не потому что надо. Не потому что ждёшь чего-то. Просто — потому что хочешь».
Полина тогда отмахнулась: «Ну что вы, Вера Ивановна. Вы же моя семья».
Старушка улыбнулась своей печальной улыбкой и ничего не ответила.
А через неделю её не стало.
— Я буду оспаривать! — голос свекрови прорезал воспоминания. — В суде! Это мошенничество!
— Ваше право, — кивнул нотариус. — Но должен предупредить: судебная практика по таким делам довольно однозначна. Если завещатель был дееспособен и выразил свою волю добровольно…
— Она была под влиянием!
— Под влиянием заботы и внимания? — нотариус поднял бровь. — Интересная формулировка для иска.
Свекровь открыла рот, закрыла. Её лицо пошло красными пятнами.
— Андрей! — она повернулась к сыну. — Скажи что-нибудь! Это твоя бабушка! Это должно было быть твоим!
Андрей сидел неподвижно. Он смотрел на Полину — долго, внимательно, словно видел впервые.
— Мам, — тихо сказал он. — Может, бабушка была права.
— Что?!
— Полина правда была рядом с ней. А я… — он опустил голову. — Я за последний год навестил её два раза. Оба раза ты говорила, что ехать необязательно.
— Потому что она всё равно ничего не соображала!
— Она всё соображала, — Андрей поднял глаза. — Она всегда всё соображала. Просто тебе было удобно думать иначе.
Полина смотрела на мужа и не узнавала его.
За восемь лет брака она ни разу не слышала, чтобы он возражал матери. Ни разу. Даже когда свекровь критиковала Полину в открытую — он молчал. «Не хочу скандала», — говорил потом. «Мама не со зла».
А сейчас он говорил правду. Впервые в жизни.
— Ты против меня? — голос Галины Михайловны стал ледяным. — Мой сын — против родной матери?
— Я не против тебя, мам. Я за справедливость.
— Справедливость? Эта… эта женщина украла твоё наследство! Она тебя использовала!
Андрей встал.
— Полина меня не использовала. Она восемь лет терпела твои придирки. Твои намёки. Твоё «Андрюша мог найти лучше». Я слышал, мам. Всё слышал. И молчал, потому что боялся с тобой спорить.
Свекровь отступила на шаг.
— Андрюша…
— Я закончил бояться, — он взял Полину за руку. — Пойдём отсюда.
Они вышли из нотариальной конторы вместе. Галина Михайловна что-то кричала им вслед, но Полина уже не слушала.
На улице шёл дождь — мелкий, осенний, пахнущий прелыми листьями.
— Ты правда это сказал, — тихо произнесла Полина.
— Давно надо было, — Андрей остановился и посмотрел на неё. — Прости меня. За все эти годы. За то, что молчал.
— Почему сейчас?
Он помолчал.
— Когда бабушка… когда она ушла… я понял, что она была права. Она всегда говорила: «Держись за Полину. Она — настоящая». А я не слушал.
Полина чувствовала, как что-то внутри неё медленно оттаивает. Восемь лет она строила стену — защиту от бесконечных уколов свекрови, от молчания мужа, от ощущения, что она чужая в собственной семье.
И вот эта стена дала трещину.
— Квартира, — сказала она. — Что ты думаешь?
— Это твоя квартира. Бабушка так хотела.
— Она же хотела, чтобы я была частью семьи. А не…
— Ты — часть семьи, — перебил Андрей. — Ты всегда была. Это мама не хотела это признавать. И я был слишком слаб, чтобы её остановить.
Полина отвернулась, пряча слёзы.
Свекровь не сдалась, конечно. В течение следующего месяца она звонила каждый день — сначала Андрею, потом Полине, потом снова Андрею. Угрожала, умоляла, манипулировала.
«Если ты не вернёшь квартиру — ты мне больше не сын».
«Я отрекусь от тебя».
«Это всё она. Она тебя настроила».
Андрей слушал молча. А потом делал то, чего не делал никогда раньше: клал трубку.
Полина наблюдала за ним и видела, как он меняется. Медленно, трудно, с откатами — но меняется. Впервые за годы он начал принимать решения сам. Не оглядываясь на мать. Не спрашивая разрешения.
Это было странно и непривычно — и всё же правильно.
Свекровь подала в суд, как и обещала. Требовала признать завещание недействительным, обвиняла Полину в манипуляции пожилым человеком, в корысти, в мошенничестве.
Судебные заседания растянулись на три месяца.
Полина ходила на каждое — спокойная, собранная. Она приносила документы: чеки из аптек, которые покупала для бабушки, записи о визитах к врачам, которые организовывала, фотографии с совместных прогулок.
Свекровь не могла предоставить ничего подобного.
— У вас есть доказательства вашей заботы о матери? — спросила судья.
Галина Михайловна замялась.
— Я… я работала. У меня не было времени…
— А у невестки, очевидно, было.
— Она не работала нормально! Сидела дома!
— Я работаю удалённо, — спокойно сказала Полина. — Как дизайнер. И да, это позволяло мне навещать Веру Ивановну регулярно.
Судья пометила что-то в блокноте.
Решение вынесли через неделю.
Завещание оставили в силе. Квартира переходила Полине.
Галина Михайловна вышла из зала заседаний, не сказав ни слова. Даже не посмотрела на сына.
Андрей догнал её на улице.
— Мам…
Она обернулась. В её глазах не было ни злости, ни обиды — только холодная пустота.
— У меня больше нет сына, — сказала она и пошла прочь.
Андрей стоял и смотрел ей вслед.
Полина подошла и взяла его за руку.
— Она вернётся, — тихо сказала она. — Просто ей нужно время.
— Может быть, — он пожал плечами. — А может быть, нет. Я не знаю. Впервые в жизни я не знаю, что она сделает.
— Это пугает?
Он подумал.
— Нет. Это… освобождает.
Прошёл год.
Полина стояла у окна бабушкиной квартиры — теперь уже своей — и смотрела на вечерний город. За стеклом зажигались огни, и Москва становилась похожа на рассыпанные бусы.
Они с Андреем переехали сюда весной. Сделали ремонт — бережный, сохраняющий дух старой квартиры. Оставили бабушкино кресло у окна, её любимые занавески, фотографии на стене.
Свекровь так и не вернулась. Она общалась с сыном через адвоката — коротко, по делу. Никаких семейных ужинов, никаких визитов.
Андрей переживал первые месяцы. Потом смирился. Потом начал строить свою жизнь — без оглядки на материнское одобрение.
Это было больно. Но это было правильно.
Полина отошла от окна и посмотрела на фотографию Веры Ивановны, стоящую на полке.
Старушка смотрела на неё с мягкой улыбкой — той самой, которую Полина помнила по их последним разговорам.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
Фотография, конечно, не ответила. Но Полине показалось, что улыбка на ней стала чуть теплее.
Она услышала, как открылась входная дверь.
— Полин? — голос Андрея. — Ты дома?
— Здесь, — она вышла в коридор.
Муж стоял в прихожей, снимая куртку. В руках у него был пакет из магазина.
— Купил продукты, — сказал он. — И вино. Сегодня же годовщина.
— Годовщина?
— Год, как мы здесь живём, — он улыбнулся. — Год, как я перестал бояться.
Полина подошла к нему и обняла.
— Ты изменился.
— Ты меня изменила.
— Нет, — она покачала головой. — Ты сам себя изменил. Я просто была рядом.
Они стояли в прихожей — обнявшись, молча. За окном шумел город, на кухне тикали старые часы, и где-то в глубине квартиры скрипнула половица, словно бабушка прошла мимо, проверяя, всё ли в порядке.
Полина улыбнулась.
Всё было в порядке. Наконец-то.
Свекровь позвонила через полгода. Голос был тихий, незнакомый — без привычного металла.
— Можно мне приехать? — спросила она.
Полина молчала три секунды. Потом сказала:
— Приезжайте.
Это не было прощением. Это было началом — новым, неуверенным, хрупким.
Но начала достаточно.
Всё остальное — впереди.