Свекровь сидела в моём кресле и пила чай из моей чашки, когда я вошла в собственную квартиру на полчаса раньше обычного.
Нина Павловна даже не вздрогнула. Она лишь подняла на меня свои водянистые голубые глаза и улыбнулась той особенной улыбкой, которую я за пять лет брака научилась распознавать безошибочно. Эта улыбка означала: «Я здесь хозяйка, а ты — временное недоразумение».
— Катенька, ты рано сегодня, — протянула она, не делая ни малейшей попытки встать. — А мы тут с Гришенькой как раз тебя обсуждали.
Мой муж Григорий сидел напротив матери, сгорбившись над кухонным столом. Перед ним лежала стопка каких-то бумаг. Увидев меня, он торопливо накрыл их ладонью, словно школьник, застуканный за списыванием.
— Привет, Кать, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Ты чего так рано?
— Начальник отпустил, — я поставила сумку на тумбочку и начала расстёгивать пальто. — У меня же сегодня день рождения. Забыл?
Григорий дёрнулся, как от удара током. На его лице промелькнуло выражение человека, который только что вспомнил, что забыл выключить утюг. Свекровь, напротив, даже не моргнула.
— Ну конечно помним, золотце, — пропела она медовым голосом. — Тридцать три года — возраст Христа! Самое время подумать о душе. И о делах земных тоже.
Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Я подошла ближе к столу, пытаясь разглядеть бумаги под рукой мужа. Григорий инстинктивно прижал их сильнее.
— Что это? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Ничего, — слишком быстро ответил он. — Рабочие документы.
— С каких пор твои рабочие документы подписывает нотариус? — я указала на угол листа, где виднелась синяя печать.
Свекровь поставила чашку на блюдце с характерным звоном. Этот звук я слышала каждый раз, когда Нина Павловна готовилась произнести что-то особенно неприятное.
— Катенька, присядь, — она похлопала ладонью по стулу рядом с собой. — Нам нужно серьёзно поговорить. Взрослый разговор между взрослыми людьми.
Я не села. Я продолжала стоять, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Пять лет жизни с Григорием научили меня одной простой истине: когда свекровь говорит «серьёзный разговор», это означает, что она уже всё решила за всех и сейчас будет оглашать приговор.
— Говорите, — произнесла я, скрестив руки на груди.
Нина Павловна переглянулась с сыном. Григорий опустил глаза, и я впервые заметила, какими жалкими они стали за эти годы. Когда-то я влюбилась в его уверенный взгляд. Теперь передо мной сидел сорокалетний мальчик, который до сих пор спрашивал у мамы разрешения на всё.
— Мы тут с Гришей подумали, — начала свекровь тем тоном, каким обычно сообщают неизлечимый диагноз. — Квартира эта… ну, она ведь записана на тебя. А это неправильно.
У меня перехватило дыхание. Эта квартира была куплена три года назад. На мои деньги. На деньги, которые я копила семь лет, работая без отпусков и выходных. На деньги, которые достались мне от бабушки. На деньги, которые я заработала переводами по ночам, пока Григорий смотрел футбол.
— Неправильно? — переспросила я, и собственный голос показался мне чужим.
— Ну конечно! — Нина Павловна всплеснула руками, словно я сказала несусветную глупость. — Муж — глава семьи. Имущество должно быть на главе семьи. А ещё лучше — на его матери. Для сохранности. Мало ли что случится? Вдруг ты заболеешь? Или, не дай бог, что-то с твоей работой? А квартира будет в надёжных руках.
Я перевела взгляд на Григория.
— И ты с этим согласен?
Он пожал плечами, по-прежнему избегая смотреть мне в лицо.
— Мама права, Кать. Так будет правильнее. Юридически. Для всех.
— Для всех? — я почувствовала, как внутри начинает закипать что-то тёмное и горячее. — А кто эти «все»? Ты? Твоя мама? А я в эти «все» вхожу?
Свекровь поджала губы. На её лице появилось то самое выражение оскорблённой добродетели, которое я видела каждый раз, когда осмеливалась возражать.
— Катерина, не надо истерик. Ты же умная женщина. Пойми — мы же одна семья. Какая разница, на кого записана квартира? Главное — что мы вместе.
— Если разницы нет, то зачем переписывать?
Нина Павловна вздохнула с таким видом, будто объясняла очевидные вещи непонятливому ребёнку.
— Потому что так спокойнее. Мне спокойнее. Я мать, я переживаю за сына. Вдруг вы разведётесь? Что тогда? Гришенька останется на улице?
Вот оно. Вот та правда, которую свекровь прятала за масками заботы все эти годы. Она никогда не считала наш брак настоящим. Для неё я всегда была временным решением, случайной женщиной, которая каким-то образом захомутала её драгоценного сыночка.
— То есть вы уже обсуждали наш развод? — спросила я, глядя попеременно то на свекровь, то на мужа. — За моей спиной?
Григорий наконец поднял глаза. И в этих глазах я не увидела ни капли раскаяния. Только раздражение.
— Кать, не драматизируй. Никто не говорит про развод. Мама просто хочет подстраховаться.
— Подстраховаться? — я невольно рассмеялась, хотя смеяться совсем не хотелось. — От чего? От меня?
Нина Павловна встала. Она была невысокой женщиной, но умела нависать над собеседником так, что тот чувствовал себя провинившимся первоклассником.
— Послушай меня внимательно, невестка, — произнесла она, и ласковые интонации исчезли из её голоса без следа. — Я терпела тебя пять лет. Терпела твои борщи, твои занавески, твоё постоянное нытьё про деньги. Терпела, потому что Гриша тебя почему-то выбрал. Но моему терпению пришёл конец.
Она подошла ко мне вплотную. От неё пахло «Красной Москвой» и нафталином.
— Эта квартира будет моей. Или ты подпишешь бумаги добровольно, или мы найдём другой способ. Гриша подаст на развод, мы наймём хорошего юриста, и ты вылетишь отсюда с одним чемоданом.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Но не от страха. От абсурдности происходящего.
— Гриша, — обратилась я к мужу, игнорируя свекровь. — Ты серьёзно собираешься в этом участвовать?
Он молчал. Его пальцы нервно теребили край бумаг — тех самых, где уже стояла нотариальная печать.
— Это договор дарения, — вдруг произнесла Нина Павловна с торжествующей улыбкой. — Осталось только твоя подпись. Мы уже всё подготовили. Нотариус — мой знакомый, он закроет глаза на некоторые формальности.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Они планировали это. Планировали давно и тщательно.
— Вы хотели подделать мою подпись?
— Ну что ты, Катенька, — свекровь снова заговорила сладким голосом. — Зачем подделывать? Ты же сама подпишешь. Добровольно. Потому что ты умная девочка и понимаешь, что у тебя нет выбора.
Я смотрела на эту женщину и пыталась понять, как могла пять лет не замечать очевидного. Как могла верить в её притворную доброту, в её фальшивые объятия, в её «Катенька, ты такая худенькая, кушай больше»?
Всё это время она просто выжидала. Как паук в углу комнаты. Ждала момента, когда можно будет наконец забрать то, что она считала своим по праву.
— Нет, — сказала я.
Одно короткое слово. Но оно прозвучало в тишине кухни как выстрел.
— Что значит «нет»? — свекровь нахмурилась.
— Нет. Я ничего не подпишу. Эта квартира моя. И она останется моей.
Нина Павловна побагровела. Маска благообразной пожилой дамы окончательно треснула.
— Ты… Ты…
— Мама, успокойся, — Григорий вскочил, подхватывая мать под локоть. — У неё просто шок. Она подумает и согласится. Правда, Кать?
Я посмотрела на мужа. На этого взрослого мальчика, который за пять лет брака ни разу не встал на мою сторону. Ни разу не защитил меня от колкостей свекрови. Ни разу не сказал: «Мама, Катя — моя жена, уважай её».
— Гриша, ты помнишь, как мы покупали эту квартиру? — спросила я тихо.
— При чём тут…
— Помнишь или нет?
Он нехотя кивнул.
— Ты сказал, что у тебя нет денег. Что кризис, что работа плохо идёт. Я внесла всю сумму. Я оформила ипотеку на себя. Я плачу её до сих пор. Каждый месяц. Без задержек.
— Ну и что? — вмешалась свекровь. — Вы же семья! Значит, это общее.
— Нет, — я покачала головой. — Не общее. Квартира куплена до брака. И оплачена мной полностью. Это моя личная собственность. И никакой нотариус, даже ваш знакомый, не оформит дарение без моего согласия.
Я говорила спокойно, удивляясь собственному хладнокровию. Внутри бушевал ураган, но голос не дрожал.
Григорий переглянулся с матерью. В их взглядах я прочитала растерянность. Они не ожидали сопротивления. Они думали, что я, как обычно, проглочу обиду и сделаю, как им удобно.
— Катерина, — свекровь сделала последнюю попытку, — подумай о будущем. О детях.
— О каких детях? — я горько усмехнулась. — Вы же сами пять лет твердили Грише, что мне рано рожать. Что сначала надо на ноги встать. Что я ещё не готова быть матерью. А теперь вдруг вспомнили про детей?
Нина Павловна открыла рот, но не нашла, что сказать.
— Я всё поняла, — продолжила я, чувствуя странную лёгкость. — Вы никогда не принимали меня в семью. Вы просто терпели. И ждали возможности забрать то, что я заработала. Но знаете что? Этот план провалился.
Я подошла к столу и забрала бумаги из-под руки Григория. Он даже не попытался сопротивляться. Я быстро пролистала страницы. Договор дарения. Доверенность. Какие-то справки. Всё было готово. Оставалась только моя подпись.
Медленно, с наслаждением, я разорвала бумаги пополам. Потом ещё раз. И ещё. Белые клочки посыпались на пол, как снег.
— Что ты делаешь?! — взвизгнула свекровь. — Там же нотариальные документы! За них деньги плачены!
— Вот видите, — я улыбнулась. — Вы переживаете о деньгах за бумажки. А не о семье. Не о сыне. Не о внуках. О деньгах.
Я повернулась к Григорию.
— Ты можешь собирать вещи. Прямо сейчас.
Он побледнел.
— Кать, ты чего? Это же и мой дом тоже…
— Нет, Гриша. Это мой дом. По документам. По закону. И по справедливости. А ты… ты предал меня сегодня. В мой день рождения. Вместо цветов и торта ты принёс мне нож в спину.
Свекровь схватила сына за руку.
— Пошли отсюда, Гришенька. Пусть эта истеричка успокоится. Завтра она приползёт на коленях.
— Не приползу, — спокойно ответила я. — И вот ещё что, Нина Павловна. Передайте вашему знакомому нотариусу, что попытка оформить документы без согласия владельца — это мошенничество. Я завтра напишу заявление.
Лицо свекрови перекосилось.
— Ты не посмеешь…
— Посмею. Я пять лет не смела. А сегодня — посмею.
Григорий наконец вырвался из оцепенения.
— Катя, давай поговорим…
— Поздно, Гриша. Разговаривать надо было раньше. Когда твоя мама называла меня бесплодной коровой на семейных ужинах. Когда она лезла в наш холодильник и критиковала мои продукты. Когда она приходила без звонка и переставляла мебель. Ты молчал. Всегда молчал.
Я подошла к входной двери и распахнула её.
— Выход там. У вас есть полчаса на сборы. Потом я вызову участкового.
Свекровь выпрямилась, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Пожалеешь, — процедила она сквозь зубы. — Ещё как пожалеешь.
— Может быть, — согласилась я. — Но это будут мои сожаления. В моей квартире. В моей жизни.
Григорий прошёл мимо меня, волоча за собой спортивную сумку. Он так и не посмотрел мне в глаза. Даже на прощание.
Нина Павловна задержалась на пороге.
— Ты думаешь, что победила, невестка? — прошипела она. — Но ты осталась одна. Без мужа. Без семьи. С этими стенами. Кому ты нужна такая? Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
— Себе, Нина Павловна. Я нужна себе. И этого достаточно.
Дверь закрылась. Я повернула замок на все обороты. Прислонилась спиной к холодному металлу и сползла на пол.
Тишина. Оглушительная, звенящая тишина.
Я сидела на полу своей квартиры и смотрела на разбросанные клочки бумаг. Вот во что превратились пять лет моей жизни. В обрывки несбывшихся надежд и порванные документы.
Но странное дело — мне не было больно. Не было страшно. Не было одиноко.
Я чувствовала лёгкость.
Ту самую лёгкость, которую испытываешь, когда сбрасываешь с плеч тяжёлый рюкзак после долгого перехода.
Я встала, прошла на кухню, налила себе чаю в ту самую чашку, из которой пила свекровь. Потом вылила чай в раковину и достала из шкафа новую, нераспечатанную. Красную, с золотыми звёздочками. Я купила её год назад, но Нина Павловна сказала, что красный цвет — вульгарный, и я спрятала чашку подальше.
Теперь я пила из неё. Горячий, сладкий чай с лимоном.
За окном начинался вечер. Город зажигал огни. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — наверное, Григорий и его мама наконец ушли.
Я подняла чашку.
— С днём рождения, Катя, — сказала я вслух. — Тебе тридцать три. И это первый день твоей настоящей жизни.
Чай был восхитительным.